Тимур Василенко (timur0) wrote,
Тимур Василенко
timur0

Categories:

Проблемы с интеллигенцией

Попалась статья с таким названием - Ежи Едлицкий "Проблемы с интеллигенцией" в журнале "Новая Польша". Многократно слышал, что вот интеллигенция это исключительно русское понятие, на другие языки не переводится и ничего похожего в других странах нет. Тем более интересно посмотреть - как с этим делом в соседней Польше, к примеру. Дальше идут довольно большие цитаты из этой статьи:

Почти в каждом польском тексте на тему интеллигенции — историческом или публицистическом — можно сразу встретить замечания, что этот термин неоднозначен и необходимо условиться, в каком смысле его употреблять. Замечание верное, хотя и банальное. Дело в том, что неоднозначен и не слишком четок, пожалуй, весь понятийный аппарат, которым пользуется социальный историк, а в особенности собирательные названия — во всяком случае, по отношению к современному обществу.

Самое раннее польское определение интеллигенции и одновременно вообще первое известное высказывание, включающее этот термин, относится к 1844 г. и содержится в работе Кароля Либельта — философа, учившегося в Берлине, а затем осевшего в познанской провинции. Именно Либельт, под влиянием гегелевской школы, определил, что интеллигенцию составляют «все те, кто прилежно и не замыкаясь лишь в своей специальности, приобрели высшее образование и стоят во главе народа как ученые, чиновники, учителя, священнослужители, промышленники — все те, кто возглавляет нацию в силу своей высокой просвещенности».
Как легко заметить, эта дефиниция объединяет в себе критерии образования, профессии и словно бы определенное ими стремление к национальному водительству.
Такое объединение не могло не стать источником различных противоречий, дающих о себе знать по сей день. Очень многие люди начали воспринимать интеллигенцию как эталонную моральную элиту общества, лишенного права публично выражать свои убеждения, а следовательно, отнесение к интеллигенции могло ощущаться как своего рода посвящение в духе высокого романтизма.

...в польском дискурсе подразумевается, что интеллигенция должна характеризоваться, словно бы «по определению», убеждением, что образованность обязана сопрягаться с долгом служить нации и обществу, и это стало под пером многих авторов совершенно непреложным требованием, которое и сегодня еще встречается в своей императивной форме. Как известно, в русской мысли, которая приняла понятие «интеллигенция» на четверть века позже польской, оно еще более выразительно связано с ценностями служения народу и социальному прогрессу.

Является ли интеллигенция неким географическим феноменом, классом исключительно польским, или русским, или восточноевропейским?
Не вдаваясь здесь в глубокие международные сравнения (это предмет отдельного разговора), можно отметить, что с XIX века интеллигенция в принципе существовала под различными названиями везде, но в тем большей мере становилась самостоятельным классом — 1) чем дольше длилось доминирование в обществе постфеодального привилегированного класса и 2) чем слабее было третье сословие и его притягательная сила. Интеллигенция, как правило безотносительно к своему происхождению, должна была отличать себя от аристократии, выдвигая иную систему ценностей, в которой не благородные предки и родовое поместье, но образование и личные заслуги перед страной определяли общественное положение человека. Эта тихая борьба за первенство могла быть успешной, по мере того как помещики-землевладельцы утрачивали прочные некогда политические и экономические позиции. С другой стороны, в западных странах профессора, адвокаты, врачи или архитекторы (professionals) по своим запросам и образу жизни не слишком отличались от зажиточных горожан, становясь интегральной частью мещанства, даже при терминологическом обособлении, как в случае Bildungsburgertum. Иначе было в странах Восточной Европы, где мещанство, по преимуществу мелкие купцы и ремесленники, были диффузным провинциальным классом с невысокими запросами, а немногочисленная буржуазия, связанная с крупными промышленными предприятиями и железными дорогами, состояла главным образом из разбогатевших немцев и евреев, которые лишь во втором или третьем, но уже, как правило, образованном и ассимилированном поколении находили общий язык с интеллигенцией, например польской, хотя не обязательно признавались ею своими.
Одним словом, интеллигенция выделялась в самостоятельный общественный класс прежде всего в странах, где капитализм еще не перепахал цивилизационный пейзаж и не преобразил традиционную социальную структуру. Однако наряду с дворянством и мещанством третьей точкой отсчета для самоопределения интеллигенции было государство. Там, где городское частное хозяйство было слаборазвитым, а рынок квалифицированных услуг (например, медицинских или юридических) оставался узким, государство по необходимости было первым работодателем интеллигенции, занимавшей должности в учреждениях, школах, судах, государственных банках и иных гражданских и военных институтах. Одновременно это же государство рассматривалось, например, в Польше как чужое и захватническое или, как в России, как консервативный институт социального угнетения. Интеллигенция поэтому развивалась как класс с хроническим раздвоением лояльности: правительственная служба кормила, но одновременно интеллигенция ненавидела царское правительство (а также прусское, австрийское или, на Балканах, турецкое) и мечтала о его свержении. И наоборот: правительство, как правило, интеллигенции не доверяло (и справедливо), а вместе с тем не могло без нее обойтись.
Таким образом, в государствах с деспотическим правлением и отсутствием гражданских свобод вызревающая интеллигенция поддерживала структуры власти и одновременно подрывала их. Этот конфликт лояльности по-разному проявлялся в индивидуальных биографиях, а с еще большей силой заявил о себе в коммунистических государствах ХХ века.
Кроме того, повсюду, где зарождающееся национальное движение было направлено на создание новых государств и разрушение устоявшегося европейского порядка, интеллигенция создавала объединяющую символику и исторические легенды движений, их манифесты, воззвания и мемориалы, а также национальные средства массового народного образования. Польша до 1914 г. — прекрасный пример подобной инициативной роли образованного класса, как, впрочем, и Сербия, Италия или Ирландия. Проблему с географией удается преодолеть не с помощью разграничения, но посредством стадиальности. Чем менее было развито частнокапиталистическое хозяйство и чем слабее гражданское общество и хуже условия его самоорганизации, чем больше было значение власти как арбитра и надзирателя над обществом, чем сильнее были национальные конфликты внутри имперских государств, — тем больше была неформальная роль интеллигенции как единственного класса, способного артикулировать общественные и национальные потребности и интересы.
Таким образом, в XIX веке питомником интеллигенции, хотя и не единственной ее обителью, была Восточная Европа вместе с Россией, а также средиземноморская Европа, а в следующем столетии — освобождающиеся от своих «попечителей» зависимые и колониальные страны, в которых малочисленная и изолированная интеллигенция, обычно получившая образование в лучших европейских университетах, становилась во главе освободительных движений.

Позитивизм 1870-х был чисто интеллигентской умственной конструкцией, бросавшей вызов все еще доминировавшему шляхетскому консерватизму. Идею общественного долга и национального служения образованных людей позитивисты очистили от искуса вооруженной борьбы, но от этой идеи не отказались — напротив, максимально заострили. Их печатный орган («Пшеглёнд тыгоднёвый») возвещал в 1880 г.: «Интеллигенция играет решающую роль в судьбах нации, а поскольку интеллигенция должна обладать самосознанием как первым условием своего бытия, то она сама определяет свои задачи и будущее общества и на ней лежит ответственность за все результаты общественной работы».

Самым серьезным критиком был философ и писатель Станислав Бжозовский, прекрасно знавший направления европейской общественной мысли и находившийся под влиянием Жоржа Сореля. Бжозовский, сам типичный интеллигент, не принадлежал ни к одной партии, но, как многие другие, был потрясен проявившейся в 1905 г. общей силой рабочих забастовок и демонстраций в Царстве Польском и в России. На этом фоне польская интеллигенция, оторванная от промышленных предприятий, лишенная динамизма рабочего класса, показалась ему классом исторически бесплодным, неспособным сыграть значительную историческую роль. Бжозовский упрекал интеллигенцию в отсутствии серьезности и смелости убеждений, а единственным шансом для нее считал избавление от этих черт и «интеллигентности», что бы то ни означало.
Все эти критики и насмешники сами были образованными интеллигентами в полном смысле этого слова, поэтому можно сказать, что в них проявилась самокритичность их класса, который все еще не был уверен, удастся ли дорасти до своих высоких, не ограниченных профессией патриотических и общественных обязанностей, а потому часть интеллигенции (в том числе и в независимой Польше после 1918 г.) испытывала искушение поддержать радикальные движения — левые или правые, социалистические или националистические.
Из подобных высказываний можно составить толстую антологию. В 1945 г., на пороге так называемой Народной Польши, известный социолог профессор Юзеф Халасинский, связанный с крестьянским движением, спровоцировал шумную дискуссию в прессе своей лекцией «Социальная генеалогия польской интеллигенции», в которой охарактеризовал интеллигенцию как класс, унаследовавший дурные шляхетские замашки, сектантскую замкнутость в салонном интеллигентском гетто и безразличие к нуждам масс. Независимо от намерений автора, это направление критики в принципе соответствовало политике правящих коммунистов, которые прежнюю, довоенную интеллигенцию хотели либо привлечь на свою сторону, либо, если это не удастся, высмеять и отправить на обочину жизни как неизлечимо «реакционную».
Ежи Гедройц, известный своей идейной борьбой с коммунизмом редактор парижской «Культуры», с диаметрально противоположных позиций польского политического спектра последовательно, особенно в многочисленных частных письмах, выражал свое разочарование позицией отечественной интеллигенции, которую он упрекал en bloc в трусости и оппортунизме. Один из его корреспондентов, Чеслав Милош, в то время профессор славистики в Калифорнийском университете, винил польскую интеллигенцию скорее в националистических склонностях и шаткости ее либеральных убеждений.
В каждом из этих явно противоречивых обвинений, несомненно, есть зерно правды. Дело, однако, в том, что в этой многократно осужденной и высмеянной интеллигенции слишком редко видели живых людей, с их характером и привязанностями, индивидуальными судьбами и опытом, занятых ежедневно, в условиях, не ими избранных, своей профессиональной работой, наукой и искусством. Чаще эти горькие упреки и насмешки адресовались какой-то абстрактной общности, какому-то братству или ордену, подчиненному единому уставу.

Склонность публицистов, а случается, и ученых, к поспешным обобщениям и коллективным характеристикам кажется непреодолимой, а споры критиков интеллигенции с ее апологетами (немногочисленными), споры гонителей с моралистами возобновляются по сей день.


----------------------------------

Ну что скажу по прочтении этого... Та же самая интеллигенция в Польше, что и в России, те же вопросы, те же проблемы, та же критика (в основном изнутри). Есть, правда, одна очень существенная разница: и в Польше, и в балканских странах, и в бывших колониях интеллигенция имела самое непосредственное отношение к националистическому движению. Недавно я писал о Неру - в общем, он такой индийский интеллигент и с каким чувством он пишет о национализме! В России в силу исторических причин (потому как империя, а не колония) национализм был занят государством, так что российская интеллигенция изначально космополитична (см. статью Б.А. Успенского "Русская интеллигенция как специфический феномен русской культуры"). В этом смысле она действительно уникальное явление.
Tags: Цитаты, Штудии
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 4 comments