Тимур Василенко (timur0) wrote,
Тимур Василенко
timur0

Categories:

Александр Аузан "Институциональная экономика для чайников"

Книга двести двадцать восьмая

Александр Аузан "Институциональная экономика для чайников"
http://lib.rus.ec/b/351693/read, 44 стр.

От чтения учебников по экономике всегда раздражение - "невидимая рука рынка" и прочая херь, в жизни невиданная. Большее раздражение вызывают только люди, прочитавшие один учебник по экономике (начальный курс) и уверовавшие в его истины. Это бывают даже очень умные люди, тем более странно видеть у них, как непродуманная экономическая "истина" вытесняет совесть и человечность. В суждениях, надеюсь. что не в делах (просто в ЖЖ в основном видны мнения и суждения, дела они в реальном мире).
Ларчик открывается просто: экономика "начальных курсов" это такой учебный "мир без трения". Нормальная, кстати, модель для механики - три закона Ньютона, закон сохранения импульса и т.д. Первые задачки в учебнике как раз в такой модели. Ну и практическое значение модель имеет - небесная механика, движение планет, вполне ею описываются. Хотя не полностью - вон Луна обращена к Земле одной стороной исключительно из-за сил приливного трения. Это, кстати, показательный пример - силы трения придают стабильность, без них все в сплошном движении (импульс сохраняется, в тепло не уходит). Если вернуться к экономике и социальному миру, то очевидно же, что общество гораздо более стабильно, чем то следует из первых глав учебника экономики.
Что же является "силами трения" в экономике? То, что называется "транзакционными изержками". И еще то, что каждый человек блюдет свой интерес, и этих людей много. Собственно, и в механике что такое сила трения? Это когда импульс передается другому телу, но это тело уже нельзя рассматривать как единое целое, импульс передается его отдельным молекулам. То есть издалека кажется, что импульс исчез - тело не движется; просто само тело уже не то - в нем молекулы колеблются иначе. Для нашей аналогии важно, что в системах с трением нам не приходится считать все до молекулы - вот эти молекулярные взаимодействия агрегируются на все тело и описываются понятиями "силы трения" и "температуры". В экономике тоже есть подобная операция и вместо систем с миллионами людей-частиц она изучает общество и его институты. Институты - это общественные установления, правила игры, как формальные (законы), так и неформальные (обычаи). Вот так, через мои вполне профанские (как в экономике, так и в физике) умствования мы наконец добрались до книги "Институциональная экономика для чайников" Александра Аузана.

Сразу скажем, что это не книга, а цикл статей в журнале "Эсквайр" - это такой "Космополитэн" для мужчин, так что написано просто и увлекательно. Прелести начинаются с первого абзаца:

Отец всей политической экономии Адам Смит считается автором идеи человека как Homo economicus, и эта модель уже многие десятилетия гуляет по всем экономическим учебникам. Я хочу выступить в защиту великого прародителя. Надо помнить о том, что Адам Смит не мог преподавать на кафедре политической экономии, потому что в его время такой науки попросту не было. Он преподавал на кафедре философии. Если в курсе политической экономии он рассказывал про человека эгоистического, то в курсе нравственной философии у него были положения о человеке альтруистическом, и это не два разных человека, а один и тот же.

Вот давно хотел прочесть Адама Смита, книга стоит на полке, теперь желание прочесть усилилось.

Пересказывать Аузана как-то не с руки - у него обзорный и популярный текст, сделать что-то еще более обзорное и более популярное - задача сложнее, чем стояла у него при написании. Поэтому ограничусь парой цитат. Первая - о революции с институциональной точки зрения:

Как же объясняются революции с точки зрения теории институциональных изменений? Понятно, что изменить формальные институты (законы) можно быстро. А вот неформальные институты — это обычаи, они не могут меняться скачками. Что произошло с обычаями 25 октября 1917 года? Ничего. И 30 октября — тоже ничего, да и в феврале 1918-го — еще ничего. При резком изменении законодательства возникает разрыв между формальными и неформальными институтами, который может иметь два последствия. Во-первых, высокая криминализация: обычаи требуют одного, законы требуют другого, и в этом разломе возможен взлет преступности. Во-вторых, свобода творчества: революции нередко сопровождаются резким внедрением инноваций, культурным взрывом, творческими поисками.
Но напряжение между полюсами формальных и неформальных институтов растет, и это приводит к двусторонней реструктуризации: неформальные институты начинают медленно подтягиваться, приспосабливаться к изменившимся векторам жизни, а институты формальные откатываются назад, к более привычным формам. В какой-то момент две эти линии пересекаются, и страна вступает в период, для которого, с одной стороны, характерно экономическое процветание, а с другой — политическая реакция. Реакция происходит из-за отказа от установок предшествующей революции, процветание — из-за того, что возникает гармония между формальными и неформальными институтами, а это хорошо для жизни и для экономики. Если говорить о самой крупной революции в истории России, то для нее такая эпоха — нэп, а для революции 1990-х это первые путинские годы, когда установился реакционный в историческом измерении режим, утверждавший порядок, и в то же время начались продуктивные экономические реформы, которые дали восстановительный рост, начавшийся, заметим, еще до изменения нефтяной конъюнктуры.
Но что происходит дальше? Начинается следующая волна: формальные и неформальные правила продолжают движение и расходятся. В стране начинается своеобразная реставрация предыдущего, старого порядка, неэффективных институтов. И такое волнообразное движение, цепочка системных отрицательных эффектов, затухая, может идти довольно долго. Чем сильнее революция, тем более радикальный разрыв получается между институтами и тем дольше чувствуются негативные последствия. Кроме того, чем сильнее революция, тем выше вероятность того, что обычная диктатура переродится в режим репрессивный, тоталитарный. Сила колебания сказывается на силе торможения. А если страна входит в тоталитарную фазу, то выжигается слой неформальных институтов, и впоследствии ей очень трудно восстанавливаться. Почему во время нэпа экономический взлет был, а при Горбачеве — нет? Потому что в 1930-50-х годах страна пережила тоталитаризм, который придушил неформальные институты.

Вторая - об ошибке институционального выбора:

Насколько применима идея случайной ошибки первоначального институционального выбора к России? В принципе, конечно, применима. Многие исследователи русской истории утверждают, что, во-первых, в России эффект возврата в колею действует. Николай Бердяев очень точно охарактеризовал ситуацию 1917 года, когда с февраля по октябрь перед удивленным русским взглядом парадом прошли все возможные партии и идеи. Что же выбрал русский народ? Да то же самое, что было до февраля. Схожая картина — в 1613 году обанкротившееся государство восстанавливается силами общества, народного ополчения. Но что дальше? Реставрация самодержавия и усиление крепостного права.

Таким образом, мы можем наблюдать не только колею, по которой движется Россия, но даже и точку, в которой была совершена ошибка первоначального институционального выбора, — XIV–XV века, когда начали зарождаться институты самодержавия и крепостничества. Как совершенно справедливо писал Георгий Федотов, эти явления не тождественны абсолютизму и феодальной зависимости, это уникальное российское решение. И тот же Федотов вывел формулу: Россия придумала способ осуществлять прогресс, не расширяя свободы. В экономике это нашло совершенно парадоксальное выражение. Поскольку в России в дефиците всегда была не земля, а люди, то, по идее, цена человека должна была постоянно расти. Но нашлось другое решение: если дефицитного человека силой прикрепить к земле, вы получаете дешевый труд. Одновременно вы получаете государство, которое не может уйти из экономики, государство, которое является самодержавной, а не просто абсолютной монархией. И в каком-то смысле последствия этой ошибки первоначального институционального выбора ощущаются до сих пор: наши традиционные вооруженные силы — это, по сути, крепостничество, со своими вариантами барщины и оброка. Да и отношения гастарбайтеров с нанимателями в принципе напоминают крепостнические. Конечно, сейчас «крепостнический» сектор не играет в экономике такую огромную роль, как в XVII, XVIII или середине XX века, но несколько миллионов человек в нем заняты.

В общем, настоятельно рекомендую к прочтению - пары вечеров хватит, обдумывать придется гораздо дольше.
Tags: Книги 3
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments