June 15th, 2008

Заваровский

А.М. Пятигорский "Вспомнишь странного человека"

Книга шестьдесят первая

А.М. Пятигорский "Вспомнишь странного человека"
212 стр.

Уж и не помню, где скачал этот его роман - также не знаю, он у меня целиком, или только часть. Впрочем, для чтения Пятигорского это не помеха - все равно это никакой не роман. Помню, его "Философия одного переулка" произвела на меня впечатление - странные люди ведут странные разговоры, постоянными недомолвками, и не намеками даже - просто развернуто все под странным углом. Событий нет - только разговоры с разными людьми, а уж в этих разговорах - о событиях тоже. Книга, которую можно читать из произвольного места в произвольном направлении - не потому, что так классно, а потому, что без разницы. Что не исключает того, что само чтение интересно. Надо сказать, что этот роман ничем в смысле стиля не отличается от первого. Впрочем, некий сюжетный стержень все же появился - это роман-расследование, автор по крохам, по беседам со случайными людьми (хотя - какие они случайные...) восстанавливает биографию некоего Михаила Ивановича. В романе он не назван по фамилии, но по фактам его биографии личность восстанавливается однозначно: Терещенко Михаил Иванович (1886-1956) - землевладелец, фабрикант, депутат IV Гос. Думы, председатель Киевского обл. Военно-промышленного комитета (1914-1917), министр финансов (с марта 1917), иностранных дел (с мая 1917) Временного правительства (из именного указателя к "Воспоминаниясм" Милюкова). Впрочем, я бы не стал столь уж доверять достоверности изложенного - в романе есть предупреждение об именах, в котором сказано, что лица, названные по имени и фамилии, либо существуют (существовали), либо столь же категорично не существуют; что же до лиц, названных только по имени, то читатель волен сам для себя решить, существуют ли они. Это предупреждение поначалу выглядит издевательством, но после некоторых кунштюков повествования (не помню, что это слово значит, но звучит круто - "кунштюки") понимаешь, что оно имеет смысл.
Как всегда, несколько цитат:

Но где та резкость, та окончательность, без которой нет ни философии, ни философа? Обрели ли вы ту точность и непререкаемость отношения к самому себе, без которых не может быть действительного отношения к другим - и это вне зависимости от того, любите ли вы их или презираете. [...] Я слишком поздно перестал быть человеком действия, чтобы успеть начать философствовать или даже говорить с философом.

Но что есть антипод агента, действователя, все равно - тайного или явного? Вы скажете - объект, жертва, пассивный материал, да? Ничего подобного, ибо такие - не в счет. Единственный реальный антипод - и почти всегда друг агента - это наблюдатель!

Это - вопрос стиля, а стиль - выше правды. Стиль - это честь.

"Ты еще не нашел человека, - возражал мне Илья, - а уже выводишь его мысль и характер из слзданной тобой же самим атмосферы". - "Да нет же, - отбивался я, - просто так получается, что люди, творчески реагирующие на атмосферу своего времени и тем сами ее сгущающие, за одно десятилетие непрерывного творчества полностью разучились думать". - "Но зато они купались в невообразимой культурной роскоши, - настаивал Илья, - думанье просто все бы испортило. Да ты на себя посмотри! Много ли ты думаешь, когда занимаешься своей наукой? А вот когда чудная прихоть загнала тебя в живую историю, то тебе уже кажется, что только один ты и думаешь".

Пишущий роман повинуется силе того, в ком он объективирован: тот видит, а пишущий это записывает и так "пишет того" - мир романа своими глазами не увидишь.

"Сущность дела, - продолжал Михаил Иванович, - вот что всегда останавливает мысль начавшего мыслить человека. Сущности дела - нет. Есть дело. Есть твоя неповторимая ситуация, из которой надо выйти по возможности живым и предпочтительно с честью - чтобы перейти к следующей. И так дойти до своей смерти, которая тоже - ситуация и, думаю, не последняя."

В этих цитатах видны основные темы философствования Пятигорского: "философствовать или жить", и "можно ли думать о чем-то, одновременно осознавая этот процесс думанья?" (можно - но невообразимо трудно - это его ответ). По поводу первой темы - мой друг по прочтении "Философии одного переулка" сказал как-то: "Эта книга - большой обман. Он ставит вопрос "философствовать или жить", а его персонажи и философствуют, и живут!".
Действие романа начинается в 1910-х и оканчивается в 40-х - 50-х, но странное это производит впечатление - история повернута столь острым углом к повествованию, что исторические события выглядят лишь искаженными тенями, как не в истории живут эти люди. Пожалуй, да - они живут не в истории, она играет роль не большую, чем погода. Непривычно.

PS. Я взял эту книжку почитать в дорогу - такой небольшой томик формата А6 (сам печатал и переплетал, так что размер знаю). Во вторник был у меня час свободного времени вечером в центре Москвы - в Пушкинский музей опоздал, решил сходить в музей Рериха, там рядом. Тоже уже не пускали, но в замечательно ухоженном дворике музея обнаружились лавочки - большая ценность в центре Москвы, общедоступные лавочки. Сел, начал читать. Но место - особое, всяких рерихнутых ходит много - подошел и к нашей лавочке такой. Журналист на пенсии, начал нести агнийоговскую пургу (рядом сидела женщина - заинтересованный слушатель). Он, конечно, настоящий журналист - у кого еще услышишь такие перлы: "Последние сведенья от Бога" и "Только в 2004 году космический разум сообразил...". Я пытался читать Пятигорского, так что подозреваю, что мое впечатление от книги неразрывно включает проблему космических ракет, которые калечат ожидающие воплощения души на орбите между Землей и Луной.

PPS. Вот, еще одна цитата из книги:
"Ты - обыкновенный, совершенно такой же, как все, - сказал мне Квинт в нашу предыдущую встречу. - Как и все, ты садишься писать только когда всех прочих дел так много и они так безнадежно запутаны, что просто не остается ничего другого, как послать все к черту и... писать. У тебя не может возникнуть спонтанного импульса к творчеству. Ты делаешь что-либо только чтобы не сделать чего-либо другого. Это - признак банальности."
Задумался. Что-то давно не могу собраться написать философическую статью - может, стоит привести дела в беспорядок, чтобы уж тогда их все забросить - и написать?