July 20th, 2009

Заваровский

Йозеф Рот "Сказка 1002 ночи"

Книга сто десятая

Йозеф Рот "Сказка 1002 ночи"
СПб: Лимбус Пресс, 2001 г., 320 стр.

Персидский шах пресытился своим гаремом и решил посетить Европу, точнее - Вену. На балу в его честь понравилась ему одна графиня и пожелал он, чтобы провела она с ним ночь. Тайная полиция ничего не подозревающую графиню с бала увела от греха подальше, а шаху подсунули похожую на нее проститутку. Шах ничего не заметил и наутро уехал - такой вот фривольный анекдот получился. Этот анекдот и дал первый толчок сюжету - роман о том, как сложилась судьба тех, кто оказался его участниками. Сюжет развивается как бильярдные шары по столу летают - всегда сюжет в одном персонаже, при столкновении с другим весь импульс и дальнейшее движение сюжета передается этому новому персонажу, а предыдущий тихонько откатывается на позицию, чтобы через несколько соударений снова принять движение сюжета. К концу романа импульс слабеет, соударения чаще и вскользь, но тем неотвратимее загоняют героя в лузу смерти.

Никогда еще в своей жизни, полной любви и женщин, не испытывал он такого возбуждения - даже давным-давно, когда еще мальчишкой, едва начавшим мужать, впервые познал женщину. Отчего в своем гареме женщины стали ему безразличны и даже в тягость - и отчего здесь, в Вене, стало ему казаться, будто они представляют собой некий чудесный и им до конца еще не познанный народ, некоторое странное племя, которое ему еще предстояло и хотелось открыть? [...] До сих пор он видел женщин либо обнаженными, либо закутанными: раздетыми либо одетыми. Впервые в жизни его взору предстали закутанность и обнаженность одновременно. Платье, которое, казалось, само стремилось упасть к ногам и все-таки каким-то чудом держалось на теле: напоминало это незапертую дверь, которую ты, однако же, бессилен открыть. Когда дамы склонялись перед шахом в реверансе, на какую-то долю секунды он успевал увидеть груди, а сразу же вслед за этим мелькал белый пушок на белоснежном затылке. А миг, когда дама обеими руками приподнимает подол перед тем, как отставить согнутую в колене ногу, был для него невыразимо целомудренным и несказанно грешным одновременно: это походило на любовное обещание, которое никто не собирался выполнять.

Уже начали гасить большие светильники в вестибюле отеля. Невыразимой печалью повеяло от алавастрово-белого великолепия лестниц и перил, от кроваво-красного великолепия ковров, показавшихся внезапно кромешно-черными. Огромные пальмы в кадках выглядели кладбищенскими деревьями. Их темно-зеленые листья тоже почернели, напоминая теперь некое - вышедшее из употребления - старинное оружие. Зеленоватое газовое пламя в светильниках ядовито шипело, а большие красноватые зеркала, в рамах из поддельной бронзы, отражали Мицци Шинагль, - такую Мицци Шинагль, которой никогда не было.


Стиль Рота - подробные и прихотливые описания, с большим вниманием к цветовой гамме описываемого. (некоторые писатели - даже большинство - умудряются обходиться практически без цветовой гаммы, светлое/темное, как в черно-белом кино) Помнится, я уже писал об одной книге Рота - о "Марше Радецкого". Да, эта завороженность смертью, даже не смертью - тлением - она и в этом романе. Если попробовать описать цвет романа, то это будет не красный цвет боли и страдания - нет, это будет серо-коричневый цвет гнили. И соответствующее внутреннее самочувствование персонажей.

После долгих недель в глуши он вновь, собравшись с силами, отправился в Вену. И вновь, как это уже не раз бывало после той памятной и злосчастной аферы с шахом, закончившейся бесцеремонным отзывом в полк, его охватила сильная, опасная и загадочная тоска, имени для которой он подыскать не мог. То была диковинная смесь боли, стыда, влечения, любви и ощущения полной потерянности. В такие минуты ротмистр вполне отчетливо сознавал собственную легковесность, его точило раскаяние, острые зубки которого он ощущал чуть ли не физически. И понапрасну вопрошал он себя тогда о том, почему сделал в жизни одно и не сделал, чтобы не сказать упустил, другого.

Теперь барону даже удавалось объяснить самому себе равнодушную веселость своих прошлых лет: он тогда просто ни о чем не догадывался. Теперь ему представлялось, будто он провел долгие годы, блуждая с завязанными глазами по краю бездонной пропасти, и не свалился в нее только потому, что ее не видел. Слишком поздно научился он ее видеть. И теперь обнаруживал повсюду малые и большие опасности. Бездумно совершенные поступки; безобидные идеи, столь же безобидно реализованные; легкомысленно брошенные фразы и пренебрежение правилами из одного только равнодушия, - все это чудовищно мстило теперь за себя.


Такая вот книга. Для чтения надо запастись душевными силами - но стиль стоит того.