July 31st, 2009

Заваровский

Ну чё, похоже?

tests.ukr.net

Кто Вы из греческих философов?

Вы - Аристипп Киренский

Язвительный эстет, презиравший и рабов, и тиранов. В качестве высшей ценности Вы ставите собственную личность и её совершенствование. Вы цените мудрых и образованных людей и, возможно, испытываете недостаток в таких друзьях.

Вам не чуждо стремление к практической выгоде, но Вы стараетесь всё делать красиво и эффектно и предпочитаете скорее тратить, чем зарабатывать. Вы любите наслаждения - но в первую очередь духовные.

Кто-то Вам завидует, кто-то Вас недолюбливает, но восхищаются Вами многие.

Заваровский

Ревекка Фрумкина "О нас - наискосок"

Книга сто двенадцатая

Ревекка Фрумкина "О нас - наискосок"
М.: Русские словари, 1997 г., 240 стр.

Книга воспоминаний филолога и лингвиста Ревекки Марковны Фрумкиной, ее жизнь с до войны по начало 90-х. Как-то так получилось, что я читал довольно много ее статей - в советское время она печаталась в "Знании-силе", на границе веков в "Русском журнале", сейчас больше на "Полит.ру" - в общем, даже такой далекий человек от филологии ее читал и даже (спасибо, Р.М.!) - понимал. Желающим рекомендую две ее статьи, две грани: "Размышления о честном слове дворянина" и "Логика жизни Якова Голосовкера".

Родилась она в 1931 году, т.е. на три года старше моей матушки. Поэтому то, что я читал, было немного знакомо, дух времени знаком по рассказам из семейной истории. Что-то есть у них общее, у этих двух женщин из одного поколения - жизнестойкость, наверное; моя матушка и сейчас куда энергичнее меня.

Воспоминания хранят память об авторе и о тех, кого он вспоминает. На самом деле нет - только об авторе, все "портреты" это дань уважения, даже любви автора, но это просто указания - "вот этого человека автор любил, даже восхищался". Стоит закрыть книгу, и у тебя в памяти останется только личность автора. Чтобы остались те, о ком он пишет, надо познакомиться с ними, с тем, что осталось от них - с их книгами, с их произведениями. Похоже, что человек остается в памяти только тех, кто его лично знал - дальше остается лишь имя. И только творцы, оставившие после себя свои произведения (в том числе полководцы и государственные деятели - они приложили руку к истории), могут рассчитывать на то, что в памяти останется что-то от их личности - не просто имя, знак. Бессмертия не существует, по крайней мере для почти всех.

Это что-то я отвлекся, пора к книге. Оставлю в стороне личную историю автора - в книге много о "персональном деле", об угрозе лагеря, о процессе Синявского-Даниэля, о более поздних делах. Фрумкина пишет об этом без жалоб, это история, а не запоздалые разборки. Я не говорю, что этого читать не надо - наоборот, надо, такую историю стоит помнить (не менее, чем историю достижений - одна без другой мало чего стоят). Меня больше интересуют размышления Фрумкиной, ее небольшие теоретические экскурсы. Вот, к примеру, о написании мемуаров:

Попытка объяснить другому, почему свою жизнь мемуарист видит именно в этих, а не в иных координатах, едва ли может быть убедительной. И все-таки мне представляется уместным сказать несколько слов по этому поводу.
Прежде всего мемуарист, по определению, решает парадоксальную задачу. Согласившись на роль главного героя своих сочинений, он по умолчанию полагает, что интересен читателям прежде всего как личность. А поскольку «времена не выбирают», мемуарист всегда не только свидетель, но и невольный судья времени, которое он описывает. Память же избирательна. Этого довольно, чтобы из пестроты событий высвечивалось прежде всего то, что спустя даже сорок лет ощущается как потрясение, открытие, непрощенное оскорбление или, напротив того, незаслуженная похвала.
Вместе с тем воспоминающий редко пишет об обидах, причиной которых был лучший друг, о неразделенной любви, о блаженстве слушания музыки вместе с возлюбленной и о других пережива­ниях подобного рода. В конце концов, Пастернак сказал об этом за всех нас в «Темах и вариациях»! Естественное целомудрие побуждает умалчивать о том, что Ахматова считала «недостаточно бесстыдным для стихов».
Что же остается? Преимущественно то, что в зрелые годы осмысляется как ступени в познании себя и мира, как вехи, некогда определившие дальнейшую жизнь, как истоки интересов и антипатий. Как правило, этот опыт социален — он принадлежит исторической личности. Читатель может отвер­гать саму эту личность и отрицать ее право судить. Но мемуары всегда пишутся cum irae et studio. Автор, заранее отказавший себе в праве пристрастно свидетельствовать о своем времени, напрасно бе­рется за перо.


Или вот размышления из главы "Наука как стиль жизни":

Ученым движет мысль, подобно тому, как влюбленным движет страсть. Сама по себе страсть не гарантирует взаимности, но сообщает определенным переживаниям ценность и осмысленность.Collapse )