Тимур Василенко (timur0) wrote,
Тимур Василенко
timur0

Category:

Жан-Франсуа Лиотар "Состояние постмодерна"

Книга четыреста тридцать восьмая

Жан-Франсуа Лиотар "Состояние постмодерна" (Jean-Francois Lyotard "La Condition postmoderne: rapport sur le savoir", 1979)
http://www.twirpx.com/file/155186/
97 стр.

Все говорят "постмодерн, постмодерн" - впрочем, уже не говорят, мода прошла; в любом случае, давно хотел понять, что это такое, и для потому решил прочесть эту книгу. Надо сказать, выбор книги оказался удачен - в ней связное изложение предмета. Почему могу это утверждать: я хотел прочесть две работы Лиотара, даже сверстал и переплел в одну книгу, и вторая работа была "Постмодерн в изложении для детей: письма, 1982-1985". Логика была такова: прочту "Состояние постмодерна", а потом отполирую этими письмами - наверняка те же вопросы обсуждаются, так что в чем-то это будет повторением, а в чем-то будут новые мысли. Так вот, этот план провалился. Да, в этих письмах обсуждаются те же вопросы, но это не помогает - тексты совершенно вырваны из контекста, как будто читаешь фельетон из старой газеты (хотя, возможно, это так и есть - эти письма обмылки какой-то полемики, и самостоятельной ценности не представляют, хотя каждое письмо по объему - нормальных размеров статья. Или глава). В общем, вторую работу не дочитал, бросил.

А "Состояние постмодерна" прочел и даже понял. Вот, кстати, хинт: если хотите читать эту книгу, то поищите в гугле значения следующих слов и выпишите их на листочек - полезно в него заглядывать, чтобы понять, что хотел сказать автор. Вот эти слова:
- деонтический
- денотативный
- прескриптивный
- дескриптивный
- диегенетический
- нарративный
- перформативный
- автоним
- анамнез
- синтагма
- диегесис
- паралогия
Впрочем, последнее слово вроде бы сочинено Лиотаром, или он наполнил его своим смыслом - его лучше пытаться понять из книги.
В книге ни разу не встречается слово "симулякр" - к тому времени Бодрийяр его еще не изобрел. Зато "дискурса" и "легитимации" в избытке.

Итак, к делу. Книга начинается таким абзацем:

Предметом этого исследования является состояние знания в современных наиболее развитых обществах. Мы решили назвать его «постмодерн». Это слово появилось на свет на американском континенте из-под пера социологов и критиков. Оно обозначает состояние культуры после трансформаций, которым подверглись правила игры в науке, литературе и искусстве в конце XIX века. Здесь мы будем рассматривать эти трансформации применительно к кризису рассказов.

Прежде всего тут надо расшифровать, в каком смысле понимается у Лиотара "знание":

Знание не сводится к науке и даже вообще к познанию. Познание можно трактовать как совокупность высказываний, указывающих предметы или описывающих их (за исключением всех остальных высказываний), и по отношению к которым можно сказать верны они или ложны. Наука в этом смысле является областью познания. [...]
Между тем, под термином «знание» понимается не только совокупность денотативных высказываний (хотя конечно и она); сюда примешиваются и представления о самых разных умениях: делать, жить, слушать и т.п. Речь, следовательно, идет о компетенции, которая выходит за рамки определения и применения истины как единственного критерия, но помимо этого оценивается по критериям деловым (техническая квалификация), справедливости и/или добра (нравственная мудрость), красоты звучания, окраски (аудио и визуальная чувствительность) и т.д. [...] Отсюда вытекает одна из главнейших черт знания: оно совпадает с широким «образованием» компетенции, оно есть единая форма, воплощенная в субъекте, состоящем из различных видов компетенции, которые его формируют.


Т.е. "знание" это не "наука", вернее, не только она. И теперь важное утверждение, объясняющее появление понятия "рассказа" в заявке темы книги - с чего вдруг "состояние знания" зависит от "кризиса рассказов". (для тех, кто не посмотрел в словаре значения выписанных выше слов: при дальнейшем чтении цитат можете мысленно заменять слово "нарративный" на "повествовательный", "относящийся к рассказам"):

Другой характеристикой, которую нужно отметить, является близость такого знания к обычаю. [...]
В формировании традиционного знания первенствует нарративная форма. [...]
Прежде всего, народные истории сами рассказывают о том, что можно назвать положительными или отрицательными образованиями (Bildungen), т.е. успехами или неудачами, которые венчают героев и либо дают свою легитимность общественным институтам (функция мифов), либо предлагают положительные или отрицательные модели (счастливые или несчастные герои) интеграции в установленные институты (легенды, сказки). Таким образом, рассказы позволяют, с одной стороны, определить критерии компетентности, свойственные обществу, в котором они рассказываются, а с другой — оценить, благодаря этим критериям, результаты, которые в нем достигаются или могут быть достигнуты.


Лиотар рассматривает не только те формы, в которых существует знание, но и вопрос _легитимации_, т.е. обоснования этих знаний. Выше мы видели, что знания, существующие в той или иной форме, одновременно с самими собой несут и критерий своей оценки, легитимации. Это так в отношении нарративного знания, это так и в отношении научного знания. Только в науке вопрос обоснования самой науки более проработан и вытащен на уровень разума (философия). Философия, по Лиотару, является как раз нарративным знанием, т.е. Большим Рассказом. Получается, что даже наука обоснована той же формой знания, что и мифы.

Сразу скажем, что Лиотар ни в коем случае не утверждает, что наука ничем не лучше мифологии и весь этот скучный бред, что несут горе-гуманитарии. "Та же форма" тут сродни "написано русскими словами по правилам русской грамматики" - совпадение или сходство формы отнюдь не говорит о содержании. Пожалуй, взгляд Лиотара на науку на протяжении тех четвертей книги не отличается от того, как это афористично выразил А.А. Зализняк: "Истина существует, и целью науки является ее поиск" (опять же, что бы там ни думали называющие себя постмодернистами горе-гуманитарии (еще один дисклеймер: я отнюдь не утверждаю, что все гуманитарии, даже называющие себя постмодернистами, являются горе-гуманитариями; просто последних гораздо больше и они громкогласней)).
Пойнт этой книги в другом:

Наша рабочая гипотеза состоит в том, что по мере вхождения общества в эпоху, называемую постиндустриальной, а культуры — в эпоху постмодерна, изменяется статус знания.

Т.е. раньше наука была про истину, но то раньше - в эпоху Больших Нарративов, к которым принадлежит философия и, в частности, метафизика. Но в настоящую эпоху (книга написана в конце 1970-х) статус знания меняется - фокус от истины сместился к эффективности:

Можно отныне ожидать сильной экстериоризации знания относительно «знающего», на какой бы ступени познания он ни находился. Старый принцип, по которому получение знания неотделимо от формирования (Bildung) разума и даже от самой личности, устаревает и будет выходить из употребления. [...] Знание производится и будет производиться для того, чтобы быть проданным, оно потребляется и будет потребляться, чтобы обрести стоимость в новом продукте, и в обоих этих случаях, чтобы быть обмененным. Оно перестает быть самоцелью.

В каком-то смысле это не опровержение "афоризма Зализняка" и классическим представлением о науке - эта точка зрения не опровергнута, а отброшена. Я даже не знаю, как с этим можно спорить - о чем? Впрочем, некоторые обоснования своей позиции он приводит:

Знание находит свою обоснованность не в себе самом, не в субъекте, который развивается через актуализацию своих возможностей познания, а в практическом субъекте, каковым является человечество. Основой, приводящей народ в движение, является не знание с его самолегитимацией, а свобода с ее самообоснованностью или, если хотите, с ее самоуправлением.

В этой перспективе позитивное знание не имеет никакой другой роли, как информировать практического субъекта о действительности, в которую должно вписываться исполнение предписания. Оно должно позволять ему очертить исполнимое — то, что можно сделать. Но исполняемое — то, что должно быть сделано — не принадлежит позитивному знанию. То, что некое предприятие осуществимо — это одно, а справедливо оно или нет другое. Знание больше не является субъектом, оно ему служит; единственная (но очень значительная) его легитимность в том, чтобы давать возможность нравственности стать действительностью.


Т.е. наука может ставить в центр стремление к истине, но Лиотару интересно посмотреть, а зачем нужна наука в обществе. Тем более в современном мире, когда людей в науке стало просто очень много (не помню, чей афоризм: "90% ученых всех времен и народов живы"). Ясно, что это гигантский общественный институт, существование которого, или по крайней мере взрывной рост за последнее столетие, никак не могут объясняться стремлением к весьма специфической форме истины - к научной истине.

Продолжим чтение:

Статус научного знания к тому же переплетается с главной проблемой — проблемой легитимации. Мы берем это слово в самом расширительном смысле, какой оно получило в дискуссиях по вопросу о власти у современных немецких теоретиков. Либо гражданский закон, а он гласит: такая-то категория граждан должна совершать такого-то рода поступки. Тогда легитимация — это процесс, по которому законодателю оказывается позволенным провозглашать данный закон нормой. Либо научное высказывание, а оно подчиняется правилу: высказывание должно удовлетворять такой-то совокупности условий, чтобы восприниматься как научное. Здесь легитимация — процесс, по которому «законодателю», трактующему научный дискурс, разрешено предписывать указанные условия (в общем виде, условия внутреннего состояния и экспериментальной проверки) для того, чтобы некое высказывание составило часть этого дискурса и могло быть принято к вниманию научным сообществом. [...]
Знание и власть есть две стороны одного вопроса: кто решает, что есть знание, и кто знает, что нужно решать? В эпоху информатики вопрос о знании более, чем когда-либо становится вопросом о управлении.


Лиотар в своей книге рассматривает вопрос легитимации научного знания с разных сторон. В частности, о форме бытования научного знания. Вот что касается исследования:

Допускается также, что получатель может дать надлежащим образом свое согласие с высказыванием, которое он слышит (или отвергуть его). Это подразумевает, что сам он является потенциальным отправителем, поскольку, когда он формулирует свое одобрение или неодобрение, то подчиняется тому же двойному требованию — доказать или опровергнуть, — что и актуальный отправитель [...]. Следовательно, в потенции получатель должен обладать теми же качествами, что и отправитель: он ему ровня. Но узнать об этом мы можем тогда и только тогда, когда он заговорит.

Не «я могу доказать, поскольку действительность такова, как я сказал», но «поскольку я могу это доказать, то можно считать, что действительность такова, как я сказал».

Никакой консенсус не может быть показатель истины, но предполагается, что истина высказывания не может не порождать консенсус.


Но, кроме исследования, можно рассмотреть и обучение:

Поскольку специалисту нужен получатель его высказывания, который в свой черед может стать отправителем, т.е. партнером. Помимо того, что без обсуждения противоречий становится невозможной проверка его высказывания, компетенция без обновления также становится невозможной. В таком споре не только истинность его высказывания, но сама его компетенция ставится под вопрос, поскольку она не есть нечто раз и навсегда приобретенное, а зависит оттого, считается или нет в кругу равных предложенное высказывание чем-то подлежащим обсуждению посредством доказательств и опровержений. Истинность высказывания и компетенция высказывающего зависят, таким образом, от одобрения коллектива равных по компетенции. Следовательно, нужно формировать равных.
Дидактика обеспечивает такое воспроизводство. Она отличается от диалектической игры исследования. Для краткости, первой его предпосылкой является то, что получатель высказывания — студент — не знает того, что знает отправитель, собственно поэтому ему есть чему поучиться. Вторая предпосылка заключается в том, что он может выучиться и стать экспертом того же уровня компетенции, что и учитель. Это двойное требование предполагает третье: существуют высказывания, по поводу которых уже состоявшийся обмен аргументами и приведенными доказательствами, формирующими прагматику исследования, считается достаточным, и поэтому они могут передаваться в процессе обучения в том виде, в каком есть, как не подлежащие более обсуждению истины.


Я забыл сказать, что здесь наука исследуется через инструмент "языковых игр". Надо понимать, что это удобный инструмент исследования формы бытования науки, поскольку он попросту игнорирует ее содержание. Что тоже не плохо - примерно то же делают филологи со стихами, когда изучают их размеры и ритмы.

Научное знание требует выбора одной из языковых игр — денотативной, и исключения других. Критерий приемлемости высказывания — оценка его истинности.

Некто является ученым (в этом смысле), если способен сформулировать истинное высказывание на предмет некоего референта, и специалистом, если может сформулировать высказывания верифицируемые или фальсифицируемые на предмет референта, принимаемого экспертами.


Да, он читал Витгенштейна, Поппера и Куна. Но самый большой шок всей его концепции знания и смены его легитимации - это эхо математики XIX века, точнее книги Гильберта "Основания геометрии". Та идея, что математическая теория может быть представлена как формальная система с, вообще говоря, произвольными аксиомами, т.е. задаются аксиомы, правила, и выдвигается требование работать в рамках этих правил. По сути, в таком ракурсе математическая теория не отличается от игры в шахматы - игрок должен соблюдать правила и сам вопрос, почему правила именно такие, к процессу игры отношения не имеет.

Понимаете, в чем шок? Какую такую истину познает наука? Если начальные посылки могут быть выбраны произвольно, то не слишком ли много истин будет? И в чем такая уж их ценность?
Подход, кстати, вполне себе эффективный. Вспомним Соссюровский прорыв в лингвистике - он вышел из одной посылки, что форма языкового знака не зависит от его содержания. Т.е. Соссюр предложил принять это как аксиому и посмотреть, что можно сказать о языке. Получился такой вариант игры "черный-белый не берите, да и нет не говорите" - под запретом оказались основные мыслительные ходы лингвистики того времени и внимание обратилось на другие свойства языка. С точки зрения науки эта игра оказалась эффективной - она принесла новые знания о языке.

Ровно об этом - об эффективности языковых научных игр - и рассуждает Лиотар в своей книге:

[Культура постмодерна] определяет — в том смысле, какой мы приняли ранее — группу правил, которые нужно принять, чтобы играть в спекулятивную игру. Такая оценка предполагает, во-первых, что мы принимаем как общий вид языка знания язык «позитивных» наук, а во-вторых, что мы рассматриваем этот язык как содержащий в себе предположения (формальные и аксиоматические), которые он должен объяснять.

Однако использование этих языков не хаотично, а подчиняется условию, которое можно назвать прагматическим, а именно: формулировать собственные правила и требовать от адресата принимать их. Выполняя это условие, определяют аксиоматику включающую определение символов, которые будут использоваться в предлагаемом языке; форму которую должны соблюдать выражения этого языка, чтобы быть принятыми (ясно сформулированные выражения); операции, которые допускаются над этими выражениями, что и определяют, собственно говоря, аксиомы.

Технические приемы подчиняются принципу оптимизации продуктивности: увеличение выхода (полученная информация или модификации), сокращение входа (затраченная энергия) для получения результата. Это такие игры, чья обоснованность не в истине, не в справедливости, не в красоте и тому подобном, а в эффективности: технический прием «хорош», когда он делает лучше и/или когда он тратит меньше, чем другой.

Предъявление доказательства, в принципе, есть только часть аргументации, которая сама предназначена для получения одобрения получателей научного сообщения, и проходит под контролем другой языковой игры, где цель не истина, а эффективность, т.е. наилучшее соотношение «вход/выход». Государство и/или предприятие покидают идеалистический или гуманистический легитимирующий рассказ, чтобы оправдать новую цель: в речи сегодняшних распорядителей кредитов только одна цель внушает доверие, это — производительность. Ученых, техников и аппаратуру покупают не для того, чтобы познать истину, но чтобы увеличить производительность.


На примере преподавания и рассмотрения идеи замещения преподавателя компьютером он высказывает эти идеи еще более заостренно:

Только в перспективе великих рассказов о легитимации, жизни духа и/или эмансипации человечества замещение части преподавания машинами может казаться неполноценным и даже неприемлемым. Но возможно, эти рассказы уже не составляют главной движущей силы интереса к познанию. Если эта главная движущая сила производительность, то этот аспект классической дидактики становится неадекватным. Явно или неявно, но вопрос, задаваемый студентом, проходящим профессиональную подготовку государством или учреждением высшего образования, это уже не вопрос «Верно ли это?», но «Чему это служит?». В контексте меркантилизации знания чаще всего этот последний вопрос означает «Можно ли это продать?». А в контексте повышения производительности — «Эффективно ли это?». Однако распоряжение производительной компетенцией должно быть, по всей видимости, «продаваемым» при описанных нами выше условиях; она эффективна по определению. А прекращает существовать как раз компетенция, определяемая по другим критериям: истинное — ошибочное, справедливое — несправедливое и т.п., и несомненно слабая результативность вообще.

Истина нерезультативна. Точка.

Нельзя сказать, что Лиотару нравится этот вывод (оставим в стороне его верность). Наука не должна быть основана на эффективности или производительности хотя бы потому, что эти показатели краткосрочны, они при "здесь и сейчас", а польза науки не обязана существовать "сейчас". Рассуждение мое, не Лиотара; у него иначе, но все равно он ищет более надежные основания для существования науки, нежели даже не экономика, а рынок (можно ли продать эти знания?). Его рассуждения я не вполне понял и здесь пересказывать не буду (скажу только, что там упоминаются фракталы и теория катастроф - самый передовой край математики того времени, по крайней мере те ее разделы, которые можно хоть как-то рассказать дилетанту). Большие нарративы умерли (в XX веке не придумано ни одной философской системы - они остались в XVIII-XIX веках), философия не может служить обоснованием (легитимацией) науки, и Лиотар ищет легитимацию в парадоксе, в паралогии:

Наука, если только она избирательна, представляет в своей прагматике антимодель устойчивой системы. Любое высказывание нужно удерживать только тогда, когда оно содержит отличие от известного ранее и поддастся аргументации и доказательству. Она является моделью «открытой системы», в которой релевантность высказывания заключается в том, что оно «дает рождение идеям», т.е. другим высказываниям и другим правилам игры. В науке существует общий метаязык, на который могут быть переписаны все другие языки и в котором они могут быть оценены. Именно это препятствует идентификации с системой и, в конечном счете, террору. Расслоение на принимающих решения и исполнителей, если только оно существует в научном сообществе (а оно существует), относится не к научной прагматике, а к социо-экономической системе. Оно является одним из основных препятствий развитию воображения в познании.

Признаюсь, я не очень понял, почему это должно отменить критерии производительности и меркантилизма. И чем такая наука, рассматриваемая как бесконечная игра, так уж интересна или нужна. Чем это лучше поиска объективной истины?

На самом деле, тут как раз и заметен поворот не туда. Да, можно рассматривать научные теории как формальные системы с произвольными посылками, и это рассмотрение в чем-то продуктивно; но неверно было бы считать, что научные теории на самом деле являются формальными системами с произвольными посылками. Это не так даже в отношении игр, которые уж точно более свободны в своих посылках, нежели наука. Правила игры должны быть таковы, чтобы в игру было интересно играть - и это накладывает свои ограничения.
Рассмотрим на примере шахмат. Мы можем немного поменять правила: к примеру, пешки могут ходить и назад тоже, а ферзь не может бить коня. Такие изменения перечеркнут практически всю сегодняшнюю шахматную теорию, но понятно, что такие новые шахматы будут примерно так же интересны, как сегодняшние.
Но рассмотрим другое изменение правил: после каждого пятнадцатого хода бросается кубик, и если выпало "5", то выиграли белые; если "6", то черные, а если "1", то партнеры меняются местами, и тот, кто играл белыми, теперь играет черными (позиция на доске не изменилась). Понятно, что это будет совсем другая игра, причем я не уверен, что она будет интересна.

Правила игры должны быть не просто совместимы выполнимы - они должны быть таковы, чтобы в игру было интересно играть. Ровно так же посылки научной теории не произвольны, а ориентированы на поиск объективной истины о мире. Иначе она ничем не будет отличаться от игры.
Tags: Книги 5, Наука
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 25 comments