Тимур Василенко (timur0) wrote,
Тимур Василенко
timur0

Categories:

Вальтер Беньямин "Берлинское детство на рубеже веков"

Книга четыреста семьдесят седьмая

Вальтер Беньямин "Берлинское детство на рубеже веков" (Walter Benjamin "Berliner Kindheit um 1900", 1987)
М: Ад Маргинем Пресс, 2012 г., 144 стр.
https://www.twirpx.com/file/922418/
https://www.twirpx.com/file/922416/

Нам никогда не удается полностью вспомнить что-то забытое. И, наверное, это хорошо. Потрясение от возврата чего-то утраченного оказалось бы столь сокрушительным, что в тот же миг мы перестали бы понимать свою недавнюю тоску по утрате. А так мы понимаем ее и понимаем тем лучше, чем более глубоко в нас самих таится забытое.


Воспоминания, особенно воспоминания детства - нечто для меня непредставимое. Даже не представляю, как можно что-то вспомнить, все такое смутное. Хотя, стоило бы провести эксперимент, но не буду - сами по себе детские воспоминания не интересны и даже в чем-то постыдны: это неизбежно окажется сеанс самоанализа, т.е. опрокинутые в прошлое нынешние психологические проблемы. Не то, что психологические проблемы неизбежно постыдны, вовсе нет, но постыдна та жалкая художественная форма, в которую они воплотятся. Чтобы вспоминать детство надо быть Паустовским, Прустом или вот Беньямином.

Эта книжечка состоит из небольших даже не рассказиков - очерков объемом в две-четыре страницы величиной с ладонь. Каждый из этих очерков посвящен какому-либо предмету, месту или ритуалу. Детское восприятие телефона (в начале XX века он был в новинку), улицы с магазинами по дороге в бассейн или рождественских подарков. Сочетание того, что было, с теми фантазиями, которые плюсовало к реальности детское восприятие.

Первым моим шкафом, открывавшимся всегда, когда ни пожелаешь, был комод. Только и надо было — потянуть за округлую ручку, и дверца, щелкнув замком, распахивалась. Среди рубашек, передников, сорочек, хранившихся за этой дверцей, я кое-что обнаружил, отчего комод сразу стал комодом приключений. Поначалу надо было прокладывать путь в самый дальний его уголок, там я натыкался на свои чулки, сложенные горкой; они были свернуты особым образом, как было принято в старину. Каждая свернутая пара напоминала, пожалуй, кошелек. Я не знал большего удовольствия, чем то, какое испытывал, просунув пальцы в самую глубину свернутой пары чулок. Я искал там не тепла. Запустив руку в такой кошель, я захватывал «начинку» — она-то и влекла меня в укромную глубину. Сжав «начинку» в кулаке и удостоверившись, что и впрямь завладел мягкой шерстяной массой, я переходил ко второй части игры, состоявшей в раскрытии. Ибо я старался вытянуть «начинку», выудить ее из шерстяного кошелька. Я все больше вытаскивал «начинку» наружу, пока не случалось ошеломляющее событие: «начинка» — вот она, передо мной, а кошелька, в котором она находилось, нет! Сколько раз ни повторял я этот опыт, все было мало. Он показывал мне, что форма и содержание, покров и сокрытое суть едины. Он учил меня извлекать правду из поэзии столь же бережно, как детская ручонка вытаскивает чулок из его кошелька.


Хороший вопрос, было ли это так волшебно, как описано, или почти все волшебство добавил сам процесс воспоминания. Впрочем, нам, читателям, это не важно. Главное - получилось или нет. Получилось.
Tags: Книги 5, Мемуары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments