?

Log in

No account? Create an account
Гай Саллюстий Крисп "Заговор Катилины" - Тимур Василенко [entries|archive|friends|userinfo]
Тимур Василенко

[ website | My Website ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Гай Саллюстий Крисп "Заговор Катилины" [May. 7th, 2018|12:23 am]
Тимур Василенко
[Tags|, ]

Книги четыреста восемьдесят пятая и четыреста восемьдесят пятая-прим

Гай Саллюстий Крисп "Заговор Катилины" (C. Sallvsti Crispi "De Catilinae coniuratione")

Перевод В.О. Горенштейна в книге Гай Саллюстий Крисп "Сочинения"
М: Наука, 1981 г.
https://www.twirpx.com/file/699098/
Этот же перевод с параллельным латинским текстом: https://www.twirpx.com/file/2216594/

Перевод С. Маркиша в книге "Историки Рима"
М: Художественная литература, 1970 г.
https://www.twirpx.com/file/707054/

Первый раз я прочел это сочинение год назад, параллельно с чтением этой книги. Прочел перевод Маркиша (просто "Историки Рима" стояли ближе на полке), но по ходу чтения открыл и "Сочинения" Саллюстия - ради комментариев. Переводы в этих книгах оказались разными и, бегло глянув, я поразился, насколько они разные. Возникла идея прочесть эти переводы параллельно, тем более что текст Саллюстия очень концентрирован - всего-то тридцать пять страниц, но ни слова лишнего. К тому же текст хорошо структурирован - разбит на главки объемом от трети до трех страниц. Читать два перевода параллельно в этом случае очень просто: я читал главку из перевода Горенштейна, а потом ее же - из перевода Маркиша.

Вообще идея параллельного чтения двух переводов у меня родилась давно; я подумал, что это получится типа чтения с параллельным обсуждением (навроде «Close reading»). Пожалуй, эта идея себя оправдала и надо бы как-ньть повторить; а посему заведу под такое чтение специальный тег "Два перевода".

Большинство цитат я буду приводить в двух переводах - так более понятны нюансы. А начнем мы с самого начала - с первого абзаца первой главки:

Всем людям, стремящимся отличаться от остальных, следует всячески стараться не прожить жизнь безвестно, подобно скотине, которую природа создала склоненной к земле и покорной чреву. Вся наша сила ведь — в духе и теле: дух большей частью повелитель, тело — раб; первый у нас — общий с богами, второе — с животными. Поэтому мне кажется более разумным искать славы с помощью ума, а не тела, и, так как сама жизнь, которой мы радуемся, коротка, оставлять по себе как можно более долгую память. Потому что слава, какую дают богатство и красота, скоротечна и непрочна, доблесть же — достояние блистательное и вечное.


Если человек желает отличиться меж остальными созданиями, ему должно приложить все усилия к тому, чтобы не провести жизнь неприметно, словно скот, который по природе своей клонит голову к земле и заботится лишь о брюхе. Все наше существо разделяется на дух и тело. Дух обычно правит, тело служит и повинуется. Духом мы владеем наравне с богами, телом — наравне со зверем. И потому мне представляется более правильным искать славы силою разума, а не голою силой, и, поскольку жизнь, которую мы вкушаем, коротка, память о себе надо оставить как можно более долгую. Ведь слава, приносимая богатством или красотою, быстролетна и непрочна, а доблесть — достояние высокое и вечное.

Первая цитата, выделенная оливковым цветом, из перевода Горенштейна; вторая цитата, выделенная бирюзовым цветом, из перевода Маркиша. В дальнейшем такое цветовое выделение и такая последовательность будут соблюдаться, если я привожу только один перевод цитаты, то это из перевода Горенштейна.

Здесь очень хорошо видно стилистическое различие переводов: перевод Маркиша более литературен, сглажен, а перевод Горенштейна по-солдатски прям, но и, как я понимаю, более точен. Еще пример для сравнения:

Но действительно живущим и наслаждающимся жизнью я считаю только того, кто, ревностно отдаваясь какому-либо делу, ищет доброй молвы о своих достославных деяниях или прекрасных качествах.


Я бы сказал, что по-настоящему живет и наслаждается дарами души лишь человек, который, посвятив себя какому-либо занятию, ищет славы в замечательных поступках или высоких познаниях.

В цитатах выше мы видим нормативный образ римлянина - как он должен жить и как и кем оценивается. И мы видим, что римлянин - человек публичный прежде всего; своими деяниями и качествами он стремится заслужить добрую славу в глазах окружающих - собственно, вне их взгляда, мнения равных ему, он и не существует. Именно поэтому в античности изгнание было едва ли не страшней смерти. История, по мнению Саллюстия, да и других римских историков, есть деяния личностей, и об этих личностях они нам и повествуют. Саллюстий мастер краткого и ёмкого портрета, который показывает нам и положительные, и отрицательные стороны персонажа. Вот портрет Катилины:

Луций Катилина, человек знатного происхождения, отличался большой силой духа и тела, но злым и дурным нравом. С юных лет ему были по сердцу междоусобные войны, убийства, грабежи, гражданские смуты, и в них он и провел свою молодость. Телом он был невероятно вынослив в отношении голода, холода, бодрствования. Духом был дерзок, коварен, переменчив, мастер притворяться и скрывать что угодно, жаден до чужого, расточитель своего, необуздан в страстях; красноречия было достаточно, разумности мало. Его неуемный дух всегда стремился к чему-то чрезмерному, невероятному, исключительному. После единовластия Луция Суллы его охватило неистовое желание встать во главе государства, но как достичь этого — лишь бы только заполучить царскую власть — ему было безразлично.


Луций Катилина происходил из знатного рода и отличался большою силою духа и тела, нравом же скверным и развращенным. Еще мальчишкою полюбил он междоусобицы, резню, грабежи, гражданские смуты, в них и закалял себя смолоду. Телом был невероятно терпелив к голоду, к стуже, к бессоннице. Духом — дерзок, коварен, переменчив, лицемер и притворщик, готовый на любой обман, жадный до чужого, расточитель своего; в страстях необуздан, красноречия отменного, мудрости невеликой. Неуемный, он всегда рвался к чему-то черезмерному, невероятному, слишком высокому. После единовластия Луция Суллы его охватило неистовое желание стать хозяином государства; каким образом достигнет он своей цели, ему было все равно — лишь бы добраться до власти.

Это, кстати, редкий случай, когда перевод Маркиша мне нравится больше - "в страстях необуздан, красноречия отменного, мудрости невеликой".

Прежде, чем переходить к собственно истории заговора Катилины, не могу удержаться, чтобы не привести еще два портрета, один из них двойной, сравнительный. Сначала - Семпрония:

Среди них была и Семпрония, с мужской решительностью совершившая уже не одно преступление. Ввиду своего происхождения и внешности, как и благодаря своему мужу и детям, эта женщина была достаточно вознесена судьбой; знала греческую и латинскую литературу, играла на кифаре и плясала изящнее, чем подобает приличной женщине; она знала еще многое из того, что связано с распущенностью. Ей всегда было дорого все, что угодно, но только не пристойность и стыдливость; что берегла она меньше — деньги ли или свое доброе имя, было трудно решить. Ее сжигала такая похоть, что она искала встречи с мужчинами чаще, чем они с ней. Она и в прошлом не раз нарушала слово, клятвенно отрицала долг, была сообщницей в убийстве; роскошь и отсутствие средств ускорили ее падение. Однако умом она отличалась тонким: умела сочинять стихи, шутить, говорить то скромно, то нежно, то лукаво; словом, в ней было много остроумия и много привлекательности.


В числе этих женщин была Семпрония, совершившая уже немало такого, что требовало мужской отваги. Не могла она пожаловаться ни на происхождение, ни на внешность, была достаточно счастлива и в супруге своем, и в детях. Знала и греческую и римскую словесность, пела и плясала искуснее, чем надобно порядочной женщине, умела и многое иное из того, что служит распущенности и пышности. Никого и ничто не ценила она столь низко, как приличие и целомудрие. Что берегла она меньше — деньги или доброе имя, — решить было не просто. Похоть жгла ее так сильно, что чаще она домогалась мужчин, чем наоборот. Нередко и до того нарушала она слово, ложной клятвою отпиралась от долга, бывала соучастницею в убийстве. Роскошь и нужда тянули ее в бездну. За °сем тем она была прекрасно одарена — могла сочинять стихи, колко шутить, вести беседу то скромно, то мягко, то вызывающе, одним словом, отличалась и прелестью, и остроумием.

И обещанный сравнительный портрет двух великих людей - Цезаря и Катона Утического:

Но на моей памяти выдающейся доблестью, правда, при несходстве характеров, отличались два мужа — Марк Катон и Гай Цезарь. Так как в своем повествовании я столкнулся с ними, то я решил не умалчивать о них, но, насколько позволят мои способности, описать натуру и нравы каждого из них.
Итак, их происхождение, возраст, красноречие были почти равны; величие духа у них, как и слава, были одинаковы, но у каждого — по-своему. Цезаря за его благодеяния и щедрость считали великим, за безупречную жизнь — Катона. Первый прославился мягкосердечием и милосердием, второму придавала достоинства его строгость. Цезарь достиг славы, одаривая, помогая, прощая, Катон — не наделяя ничем. Один был прибежищем для несчастных, другой — погибелью для дурных. Первого восхваляли за его снисходительность, второго — за его твердость. Наконец, Цезарь поставил себе за правило трудиться, быть бдительным; заботясь о делах друзей, он пренебрегал собственными, не отказывал ни в чем, что только стоило им подарить; для себя самого желал высшего командования, войска, новой войны, в которой его доблесть могла бы заблистать. Катона же отличали умеренность, чувство долга, но больше
всего суровость. Он соперничал не в богатстве с богатым и не во власти с властолюбцем, но со стойким в мужестве, со скромным в совестливости, с бескорыстным в воздержности. Быть честным, а не казаться им предпочитал он. Таким образом, чем меньше искал он славы, тем больше следовала она за ним.


На моей же памяти замечательной доблестью — при несходстве нрава — отличались два мужа: Марк Катон и Гай Цезарь. С ними сталкивает нас самый ход рассказа, и мы не пройдем мимо в молчании, но попытаемся, насколько удастся, раскрыть природные качества и житейские правила обоих.
Итак, происхождением, годами, красноречием они были почти равны, одинаковой была и слава, и величие духа, но у каждого — в своем роде. Цезарь своим величием обязан любезности и щедрости, Катон — чистоте жизни. Первого сделали знаменитым мягкость и милосердие, второму сообщала достоинство строгость. Цезарь стяжал славу, одаривая, помогая, прощая, Катон — никогда не соря подарками. В одном было прибежище для несчастных, в другом — погибель для негодяев. В одном хвалили снисходительность, в другом — твердость. Наконец, Цезарь всегда был в трудах, в хлопотах; занятый делами друзей, забывал о своих собственных, не отказывал ни в чем, что казалось достойным дарения; для себя желал высшею командования, войска и совершенно новой войны, в которой просияла бы его доблесть. А Катону были дороги воздержность, честь, но всего больше — строгость. Не в богатстве состязался он с богатым, не во власти с властолюбцем, но в мужестве с отважным, в скромности с совестливым, в нестяжательстве с бескорыстным; не казаться, но быть хорошим желал он, и потому чем менее искал славы, тем упорнее следовала она за ним.

С этими персонажами - с Цезарем и с Катоном - мы встретимся позже, а пока вернемся к началу заговора.

Собственно, а в чем было дело? Да, Катилина хотел власти (а кто ее не хотел из римлян, особенно после примера Суллы?), и Цицерон его на выборах обошел - с самим Катилиной понятно; но как он смог составить заговор такого масштаба, что число его сторонников исчислялось тысячами? Что их привлекало под его начало? Ведь раз заговор достиг масштабов небольшой гражданской войны (и это большая заслуга Цицерона, бывшего консулом, его спецслужб, что гражданская война получилась небольшой), то должна быть какая-то структурная причина в римском обществе.
Саллюстий не дает ответа на этот вопрос - для него все ясно, развращенность и алчность:

Алчности свойственна любовь к деньгам, которых не пожелал бы ни один мудрый; они, словно пропитанные злыми ядами, изнеживают тело и душу мужа; алчность всегда безгранична, ненасытна и не уменьшается ни при изобилии, ни при скудости.

Но более всего Катилина старался завязывать дружеские связи с молодыми людьми; их, еще податливых и нестойких, легко было опутать коварством. Ибо в соответствии с наклонностями каждого, в зависимости от его возраста Катилина одному предоставлял развратных женщин и юношей, другому покупал собак и лошадей, словом, не жалел денег и не знал меры, только бы сделать их обязанными и преданными ему. Кое-кто, знаю я, даже думал, что юноши, посещавшие дом Катилины, бесчестно торговали своим целомудрием; но молва эта была основана не столько на кем-то собранных сведениях, сколько на чем-то другом.


Алчность же сопряжена со страстью к деньгам, которых ни один разумный человек не желает; точно напитанная злыми ядами, она расслабляет мужское тело и душу, она всегда безгранична, ненасытна, не уменьшима ни изобилием, ни нуждою.

Приноровляясь к пристрастиям, которые они обнаруживали, — каждый сообразно своему возрасту, — он доставлял одним продажных женщин, другим покупал собак или коней. Одним словом, чтобы привязать их к себе понадежнее, он не щадил ни денег, ни собственной скромности.
Многие, по моим сведениям, предполагали, что молодежь, зачастившая в дом Катилины, ведет себя отнюдь не целомудренно. Но в точности никто ничего не знал, и слухи питались из иных
источников.

(как мы видим, перевод Маркиша несколько кастрирован)

Но, что бы там ни говорил Саллюстий, одной алчности, даже в сочетании с развращенностью, недостаточно для свержения власти и развязывания гражданской войны. Должны быть социальные причины, ускользнувшие от внимания римского историка (мы помним, что для него, равно как и ля остальных римских историков, историю делают личности). Я, конечно, кое-что читал об оптиматах и популярах (не у Саллюстия, разумеется), но все равно ничего толком не понял; наверное, стоит прочесть какую-ньть книгу по истории Рима, посвященную именно этому периоду - к примеру Утченко "Цицерон и его время", но как-ньть потом, не сейчас.

Из этого мы можем сделать важный вывод: причины гражданской войны и мотивы действующих лиц сложны и запутаны; это внешняя война может быть простой - завоевать чтобы пограбить или подчинить. Вон, как Цезарь выше - ему хотелось новой войны и победы в ней, чтобы эта победа была только его, ни с кем ее не делить. И триумф в Риме! - как же без этого. Внешняя война может быть простой, гражданская - никогда.

А речь шла именно о гражданской войне: в самом Риме Катилина с заговорщиками планировал поджечь город и в суматохе перебить законную власть; а в провинции (в Этрурии) один из заговорщиков - Манлий - возмущал народ и собирал войско. Известия о войске Манлия вызвали в Риме панику:

В довершение всего женщины, охваченные страхом передвойной, — от чего они отвыкли ввиду могущества государства — убивались, с мольбой воздымали руки к небу, сокрушались о своих маленьких детях, всех расспрашивали и, забыв свою заносчивость и отказавшись от развлечений, не рассчитывали ни на себя, ни на отечество.


Вдобавок женщины, которых объял страх войны, до сих пор из-за мощи государства неведомый, бьют себя в грудь, простирают с мольбою руки к небесам, оплакивают малых своих детей, обо всем расспрашивают, всего страшатся и, позабыв высокомерие и удовольствия, отчаиваются и в собственном будущем, и в будущем отечества.

В этот самый момент Цицерон произносит свою первую катилинарию, речь против Катилины, обвиняя его в подготовке заговора (не имея, впрочем, веских доказательств). Катилина понимает, чем ему это грозит, и покидает Рим, отправляясь в Этрурию, чтобы возглавить войско, собранное Манлием.

Но в Риме остались другие заговорщики, и заговор действует. Вот эта часть читается прямо как политический детектив: доносы, предательства, двойные агенты - консул Цицерон постарался на славу, заговорщики в Риме были арестованы. По ходу там еще замешаны аллоброги (одно из покоренных галльских племен) - заговорщики хотели привлечь их на свою сторону в обмен на большие послабления; аллоброги же посовещались и решили, что синица в руке (награда за донос о заговоре) лучше журавля в небе, и донесли Цицерону о планах заговорщиков, и даже поучаствовали в их аресте. (какая же гражданская война без иностранной армии!)

Освобождение от ответственности за участие в заговоре при доносе, а также награда за донос на врагов государства - эти средства работают исключительно хорошо. И ведь даже не скажешь, что тут имело место предательство - в гражданской войне все стороны в определенной мере "свои", и конфликт интересов находится в каждом гражданине (это, кстати, еще одно подтверждение того, что мотивы действующих лиц в гражданской войне сложнее, чем в войне внешней).

Саллюстий отмечает, что сначала народ был на стороне Катилины - он объясняет это "безумием", но не только: государственная власть была коррумпирована и своекорыстна:

Ибо — скажу коротко правду — из всех тех, кто с этого времени правил государством, под благовидным предлогом одни, будто бы отстаивая права народа, другие — наибольшую власть сената, каждый, притворяясь защитником общественного блага, боролся за собственное влияние. И в своем соперничестве они не знали ни умеренности, ни меры: и те и другие были жестоки, став победителями.


В дальнейшем (чтобы коротко объяснить истинное положение дел) всякий, кто приводил государство в смятение, выступал под честным предлогом: одни якобы охраняли права народа, другие поднимали как можно выше значение сената, — и все, крича об общей пользе, сражались только за собственное влияние. В этой борьбе они не знали ни меры, ни совести; и те и другие жестоко злоупотребляли победой.

Но, когда народ узнал подробнее о планах заговорщиков - а именно, о планируемом поджоге Рима - он переменил свое мнение:

Между тем после раскрытия заговора у простого народа, который вначале жаждал переворота и не в меру сочувствовал войне, настроение переменилось и он стал замыслы Катилины проклинать, а Цицерона превозносить до небес; народ, словно его вырвали из цепей рабства, радовался и ликовал. Ибо, по его мнению, другие бедствия войны принесли бы ему не столько убытки, сколько добычу, но пожар был бы жестоким, неумолимым и чрезвычайно губительным для него, так как все его имущество — предметы повседневного пользования и одежда.

Кстати, тут Саллюстий пишет весьма интересную вещь: если бы заговор Катилины удался, даже нет - если бы борьба пошла более-менее на равных, то это была бы тоже катастрофа - тогда в Рим вернулся бы Гней Помпей со своим войском (он в это время вел войну на море и с Митридатом) и захватил бы единоличную власть. Еще один штришок к сложности переплетения интересов участников гражданской войны.

Ну ладно, заговорщики в Риме арестованы (а это видные граждане), что же теперь с ними делать? Заговор еще не ликвидирован - Катилина и войско Манлия не так далеко от Рима, еще ничего не разрешилось. Оставлять заговорщиков в живых - опасно; казнить - нарушить закон: по действовавшему тогда закону наказанием полагалось изгнание, не смерть.

По этому вопросу собирается сенат. Заметим - законодательный орган, судебной власти у него не было; однако время военное, ситуация чрезвычайная, надо что-то решать. Первый выступающий предлагает смертную казнь заговорщикам; вторым выступает Юлий Цезарь с очень интересной речью - для меня эта речь и ее логика является центром всей этой истории:

Всем людям, отцы-сенаторы, обсуждающим дело сомнительное, следует быть свободными от чувства ненависти, дружбы, гнева, а также жалости. Ум человека не легко видит правду, когда ему препятствуют эти чувства, и никто не руководствовался одновременно и сильным желанием, и пользой. [...]
Также и вам, отцы-сенаторы, следует иметь в виду одно: преступление Публия Лентула и других не должно в ваших глазах значить больше, чем забота о вашем высоком авторитете, и вы не должны руководствоваться чувством гнева больше, чем заботой о своем добром имени. Итак, если можно найти кару, соответствующую их преступлениям, то я готов одобрить это беспримерное предложение [о казни]; но если тяжесть преступления превосходит все, что только можно себе вообразить, я предлагаю подвергнуть их наказанию, предусмотренному законами. [...]
Но одним дозволено одно, другим — другое, отцы-сенаторы! Если кто-нибудь из людей низкого происхождения, живущих в безвестности, по вспыльчивости совершил проступок, то о нем знают немногие; молва о них так же незначительна, как и их положение. Если же люди, наделенные большой властью, занимают высшее положение, то их действия известны всем. Так с наиболее высокой судьбой сопряжена наименьшая свобода: таким людям нельзя ни выказывать свое расположение, ни ненавидеть, а более всего — предаваться гневу. Что у других людей называют вспыльчивостью, то у облеченных властью именуют высокомерием и жестокостью. Сам я думаю так, отцы-сенаторы: никакая казнь не искупит преступления. Но большинство людей помнит только развязку и по отношению к нечестивцам, забыв об их злодеянии, подробно рассуждает только о постигшей их каре, если она была суровей обычной. [...]
Но его предложение мне кажется не столько жестоким (в самом деле, что можно считать жестокостью по отношению к таким людям?), сколько чуждым нашему государственному строю. [...]
Но ведь другие законы позволяют даже осужденным гражданам отправляться в изгнание, вместо того чтобы их лишали жизни. [...]
Что бы ни выпало на долю заговорщиков, будет ими заслужено. Но вы, отцы-сенаторы, должны подумать о последствиях своего решения для других. Все дурные дела порождались благими намерениями. Но когда власть оказывается в руках у неискушенных или не особенно честных, то исключительная мера, о которой идет речь, переносится с людей, ее заслуживших и ей подлежащих, на не заслуживших ее и ей не подлежащих. [...] В другое время, при другом консуле, опирающемся на войско, лжи могут поверить как истине. Если — ввиду этого — консул на основании постановления сената обнажит меч, то кто укажет ему предел, вернее, кто ограничит его действия?

Так не отпустить ли их на волю, чтобы они примкнули к войску Катилины? Отнюдь нет! Итак, предлагаю: забрать в казну их имущество, их самих держать в оковах в муниципиях, наиболее обеспеченных охраной, и чтобы впоследствии никто не докладывал о них сенату и не выступал перед народом; всякого же, кто поступит иначе, сенат признает врагом государства и всеобщего благополучия.

Здесь Цезарь говорит следующее: если мы нарушим закон, пусть даже в таком бесспорном случае, то это станет прецедентом, потом власти будут нарушать закон налево и направо, лекарство окажется хуже болезни. Весьма правильная мысль, и очень актуальная всегда, надо отметить.
Предложение держать в заключении в муниципиях, т.е. не в самом Риме - это вызвано тем, что в Риме у этих знатных людей много рабов и клиентов (зависимых от них людей), их силами можно напасть и отбить от стражи; в муниципиях же у них нет своих людей в значимом количестве и потому нападение организовать они не смогут.

Следующим выступал политический противник Цезаря Марк Порций Катон и сказал примерно следующее: сейчас идет война; если мы дадим слабину и оставим их в живых, то это воодушевит остальных заговорщиков и они станут наглее; надо их устрашить и казнить преступников по обычаю предков (т.е. по более древнему закону).

Сенат проголосовал за казнь. (на этом заседании сената выступал также и Цицерон, но Саллюстий об этом не пишет (они с Цицероном были политическими противниками, так что Саллюстий в этой истории постарался отодвинуть Цицерона в сторонку и писал о нем только тогда, когда без этого было не обойтись); кстати, Цицерону эту незаконную казнь потом припомнили и не позволили выступить в сенате, когда кончился срок его консульства)

Теперь перенесемся к Катилине в войско Манлия. Известие о казни заговорщиков подействовало устрашающе - те, кто примкнул к Катилине в надежде пограбить начали разбегаться. Из Рима выслали две армии против Катилине. Тот увел свое войско и долго маневрировал в горах, но все же оказался зажат и решил дать бой войску Антония. Вот отрывок его речи к солдатам перед битвой (да, понятно, что все эти речи не документальны и сочинены Саллюстием, но все же):

Если хотите избавиться от них [от противников], вам нужна отвага: один лишь победитель достигает мира ценой войны. Ведь искать спасения в бегстве, отвернув от врага оружие, защищающее наше тело, — подлинное безумие. В сражении наибольшая опасность всегда грозит тому, кто больше всего боится. Отвага заменяет собой крепостную стену.

Но если Фортуна не пощадит вашей доблести, не позволяйте врагам с легкостью перебить вас и, чтобы вас, взятых в плен, не перерезали, как скотину, сражайтесь, как подобает мужчинам, если же враги одержат над вами победу, пусть она будет кровавой и горестной.

Умел сказать, да.

Теперь осталось привести описание сражения:

Ветераны, вспомнив былую доблесть, ожесточенно теснят врагов в рукопашной схватке; те храбро дают им отпор, сражаются с величайшим пылом. В это время Катилина с легковооруженными находился в первых рядах, поддерживал колебавшихся, заменял раненых свежими бойцами, заботился обо всем, нередко бился сам, часто поражал врага; был одновременно и стойким солдатом, и доблестным полководцем. [...] Заметив, что его войско рассеяно и он остался с кучкой солдат, Катилина, помня о своем происхождении, бросается в самую гущу врагов, и там в схватке его закалывают.

Только тогда, когда битва завершилась, и можно было увидеть, как велики были отвага и мужество в войске Катилины. [...] Самого Катилину нашли далеко от его солдат, среди вражеских тел. Он еще дышал, и его лицо сохраняло печать той же неукротимости духа, какой он отличался при жизни. Словом, из всего войска Катилины ни в сражении, ни во время бегства ни один полноправный гражданин не был взят в плен, так мало все они щадили жизнь — как свою, так и неприятеля. Однако победа, одержанная войском римского народа, не была ни радостной, ни бескровной ибо все самые стойкие бойцы либо пали, либо покинули поле боя тяжело раненными. Но многие солдаты, вышедшие из лагеря осмотреть поле битвы и пограбить, находили, переворачивая тела врагов, один — друга, другой — гостеприимца или родича; некоторые узнавали и своих недругов, с которыми бились. Так все войско испытывало разные чувства: ликование и скорбь, горе и радость.

Так заканчивается это сочинение Гая Саллюстия Криспа.

И вот на что хочется обратить внимание - как он пишет о гражданской войне. Посмотрите, с обеих сторон сражались римляне - и он одинаково уважительно относится и к правительственному войску, и к войску заговорщиков. И те и другие мужественные и умелые бойцы, и те и другие умеют сражаться и идут до конца. И те и другие достойны уважения - а как может быть иначе, это ведь римляне!

Признаюсь, я не могу вообразить такого тона рассказа о русской гражданской войне, что была сто лет назад. Хотел бы я прочесть сочинение русского историка, который уважал бы мужество и красных, и белых.
linkReply

Comments:
[User Picture]From: antimeridiem
2018-05-07 08:10 am (UTC)
> Хотел бы я прочесть сочинение русского историка, который уважал бы мужество и красных, и белых.


Например вот это: Леонид Юзефович, «Зимняя дорога».
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: timur0
2018-05-07 11:25 am (UTC)
Да, ты писал о ней. Надо будет глянуть.

Edited at 2018-05-07 11:35 am (UTC)
(Reply) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: thrasymedes
2018-05-07 09:15 am (UTC)
Заговор Катилины можно сравнить с декабристами, а не с белыми и красными.
"находили, переворачивая тела врагов, один — друга, другой — гостеприимца или родича"
Белые и красные отличались гораздо больше
(Reply) (Thread)
[User Picture]From: timur0
2018-05-07 11:34 am (UTC)
Не уверен, что различия между белыми и красными намного больше. Если судить по моим предкам, то мой дед был в красной армии, мой прадед (его тесть, если бы выжил) - в белой. До революции из одного класса, могли быть знакомы.

Да, заговор Катилины из разряда борьбы за вдасть, Катилина даже не брал в свое войско беглых рабов (то ли помнил восстание Спартака, но скорее хотел быть "законным" правителем римлян, а не государства рабов).
(Reply) (Parent) (Thread)