Тимур Василенко (timur0) wrote,
Тимур Василенко
timur0

Category:

Н.П. Анциферов "Душа Петербурга"

Книга четыреста девяносто девятая

Н.П. Анциферов "Душа Петербурга"
в книге Н.П. Анциферов "Непостижимый город"...
СПб: Лениздат, 1991 г., 176 стр.
https://www.twirpx.com/file/214631/
http://flibusta.is/b/146636/read

Буккроссинги в славном городе Пе почти все зачахли, жизнь еле теплится в двух разве что. Один из них находится в магазине, где я покупаю хлеб, т.е. захожу я туда в среднем через день-два. И вот в августе как-то увидел там пару книг в мягкой обложке самого начала 90-х издания. Имя на обложке другой книги показалось знакомым (вроде бы историк), а об авторе этой книги даже не слышал. В аннотации сказано, что краевед 1920-х, а это был недолгий, но яркий расцвет краеведения - заинтересовался. Тем более что книга о Петербурге - уже интересно (родина предков).

Книга издана как тогда издавали - отвратительная газетная бумага, блеклая печать, так что читать сущее мучение; но при этом издание снабжено примечаниями, в среднем на страницу текста больше двух примечаний. Профессионалы подготовили текст к изданию, да.

Книга о genius loci (гении места) Петербурга, и более широко - об образе Петербурга в сознании людей в разные времена.


Город мы воспринимаем в связи с природой, которая кладет на него свой отпечаток; город доступен нам не только в частях, во фрагментах, как каждый исторический памятник, но во всей своей цельности; наконец, он не только прошлое, он живет с нами своей современной жизнью, будет жить и после нас, служа приютом и поприщем деятельности наших потомков. Город — для изучения самый конкретный культурно-исторический организм. Душа его может легко раскрыться нам.

Экскурсия должна быть постепенным покорением города познанию экскурсантов. Она должна раскрыть душу города и душу, меняющуюся в историческом процессе, освободить ее из материальной оболочки города, в недрах которой она сокрыта, провести, таким образом, процесс спиритуализации города. Тогда явится возможность вызвать беседу с душой города и, быть может, почувствовать некоторое подобие дружбы с ним, войти с ним в любовное общение…

Описать этот genius loci Петербурга сколько-нибудь точно — задача совершенно невыполнимая. Даже Рим, который был предметом восхищенного созерцания около двух тысяч лет, не нашел еще точного определения сущности своего духа. [...]
Не следует задаваться совершенно непосильной задачей — дать определение духа Петербурга. Нужно поставить себе более скромное задание: постараться наметить основные пути, на которых можно обрести «чувство Петербурга», вступить в проникновенное общение с гением его местности.

Как же мы можем постичь "гения местности", как надлежит постигать город? Прежде всего, надо с городом ознакомиться - и здесь как раз пригодится разработанная учителем Анциферова историком Гревсом теория экскурсий.

Прежде всего, нужно помнить, что genius loci требует ясного взора, не отуманенного хотя бы подсознательными, произвольными образами. [...]
Нужно раскрыть свою душу для подлинного восприятия души города.
С чего начать изучение города для постижения его души? При каких условиях легче всего ощутить его индивидуальность? [...]
Для постижения души города нужно охватить одним взглядом весь его облик в природной раме окрестностей. Профессор И. М. Гревс рекомендует начинать «завоевание» города с посещения какой-либо вышки. [...] Виды à vol d’oiseau (с птичьего полета) мало привлекательны в эстетическом отношении, но для изучения топографии они много дают. И действительно, все представляется плоским, неровности города стираются, перед нами едва намеченный барельеф, приближающийся к плану. Но созерцающий получает возможность увидеть город в рамке окружающей его природы, а без этого его образ не получит завершенности и, следовательно, не сможет быть воспринят как органическое целое. Мы почувствуем здесь воздух местности, которым дышит город. Природа словно входит в город, а город бросает свой отблеск на окружающий пейзаж. Появляется таинственное чувство зарождения города, мы ощущаем его истоки. Легко представить, глядя на широкое пространство, что было время, когда здесь бор шумел и ничего не было, и мы переживаем плодотворный образ материнского лона города и его зарождения. Мы можем отметить места, а то и следы предшественников города, стертые или поглощенные их счастливым соперником. Мы можем выделить первоначальное ядро города, ощутить ярко, конкретно его рост — постепенное покорение территории.
Словом, пристальный — анализирующий и синтезирующий — взгляд с птичьего полета дает самое главное: город ощущается как «нечеловеческое существо», с которым устанавливается поверхностное знакомство, и, может быть, даже здесь полагается начало усвоению его индивидуальности, конечно, в самых общих чертах.

Орлиный взгляд с высоты на Петербург усмотрит и единство воли, мощно вызвавшей его к бытию, почует строителя чудотворного, чья мысль бурно воплощалась в косной материи.

Медный всадник — это genius loci Петербурга.

Вот, прозвучало - Медный всадник как genius loci. Тут надо понимать, что в нашем сознании Медный всадник это не только зрительный, скульптурный образ, но и образ литературный, образ поэмы Пушкина - они уже неразделимы. Но исследование души Петербурга через ее отражение в русской литературе (что составляет основное содержание книги) будет чуть потом, а пока задержимся на чисто визуальных архитектурных образах.

Счастливая особенность Петербурга заключается в том, что целые площади его построены по одному замыслу и представляют собою законченное художественное целое. Архитектура Петербурга требует широких пространств, далеких перспектив, плавных линий Невы и каналов, небесных просторов, туч, туманов и инея. И ясное небо, четкие очертания далей так же помогают нам понять архитектурную красоту строений Петербурга, как и туманы в хмурые, ненастные дни. Здесь воздвигались не отдельные здания с их самодовлеющей красотой, а строились целые архитектурные пейзажи. На всех «ответственных местах» превосходные здания. Если смотреть с Троицкой площади на восток панорама Невы завершается силуэтом Смольного института. Отделение Малой от Большой Невы со стороны Васильевского острова отмечено белоколонной биржей Томона, со стороны Петербургской стороны — Петропавловской крепостью. Непрерывная цепь старинных зданий делает красивый изгиб, соединяя биржу с грандиозной постройкой Делямота — Академией художеств. С этой стороны Нева замыкается колоннадой Горного института. Три бесконечных проспекта: Невский, Гороховая и Вознесенский упираются в Адмиралтейство. Далеко видимый угол Невского у Мойки украшен Строгановским дворцом Растрелли и т.д. Все эти здания оживают и раскрывают свою красоту, как части городского пейзажа.

Всматриваясь во внешний облик города, мы выделяем в нем наиболее существенные черты, определяющие его характер.
Хорошо, однако, приобщить к видимому городу незримый мир былого. Прошлое, просвечивая сквозь настоящее, углубляет наше восприятие, делает его более острым и чутким, и нашему духовному взору раскрываются новые стороны, до сих пор скрытые. Созерцание старого дома возвращает нам мир, который видел этот дом юным, и воскресший мир дает возможность видеть то, что прежде оставалось незримо.

Каждое место требует знания дня и часа. Новая Голландия и сфинксы лучше всего в ясную летнюю ночь. Сенатская площадь в зимнее утро, когда на деревьях иней и солнце светит нежно и бессильно.

Подобно тому как цветок имеет свою пору цветения, так и местность с яркой индивидуальностью в определенный час открывает наиболее полно скрывающийся в ней genius loci. Нужно много пережить все связанное с данной местностью, чтобы уметь правильно определить наиболее сродную ей пору. Быть может, подобные суждения субъективны, но поиски выразительного часа не должны быть признаны всецело произвольными, а потому излишними. В них можно обрести познание некоторой правды о духе местности.

Звуки и запахи должны быть также приняты во внимание при этих поисках.

Весь курсив в цитатах авторский - Анциферов вообще много выделяет курсивом, иногда даже не очень понятно зачем. Такое обилие выделений в тексте встречается еще у Голосовкера, к примеру - тоже книга, написанная в 1920-е. Что это - литературная мода того времени или отсутствие собеседника, желание выплеснуть эмоции живой речи в печатный текст?

На этом мы вместе с автором отодвигаем в сторону чисто визуальное постижение города и переходим к постижению интеллектуальному - опосредованному, в данном случае опосредованному литературой, но зато развернутому во времени.

Первый литературный образ Петербурга автор находит в поэзии XVIII века, в частности, у Державина. Это парадный, торжественный и несколько нереальный, идеальный или небесный Петербург.

Первым, кто действительно увидел Петербург, был Пушкин, и лучшее выражение этого видения - поэма "Медный всадник".

А. С. Пушкин является в той же мере творцом образа Петербурга, как Петр Великий — строителем самого города. Все, что было сделано до певца «Медного Всадника», является лишь отдельными изображениями скорее идеи Северной Пальмиры, чем ее реального бытия. Правда, Батюшков понимает глубже характер нового города, но образ Петербурга не достигает еще и у него полновесного значения. Только Пушкин придает ему силу самостоятельного бытия. Его образ Петербурга есть итог работы всего предшествующего века и вместе с тем пророчество о судьбе. Пушкин властно предопределил все возможности дальнейшего развития. Он создает то, что казалось уже немыслимым в эпоху оскудения религиозной культуры: создает миф Петербурга.

Город, полный двойственности. В стройной, пышной Северной Пальмире, в гранитном городе, под бледно-зеленым небом ютятся его обитатели — скованные рабы, чувствующие себя в родном городе как на чужбине, во власти скуки и холода, как физической, так и духовной — неуютности, отчужденности. Вот образ Петербурга, который придется по вкусу последующей упадочной эпохе. Но Пушкин сумеет с ним сладить и выводит его лишь в шутливом стихотворении.

Пушкин создал из Петербурга целый мир. Этот мир живет и в прошлом и в будущем, но он в большей мере принадлежит предшествующему периоду, чем последующему. С наследием Пушкина должны были считаться все, пытавшиеся сказать свое слово о Петербурге. Многие заимствовали из богатств образа Пушкина близкие им черты, но вдохновения Пушкина не разделили, веры его не приняли; вдохновение и вера Пушкина принадлежали прошлому: он разделяет ее с Державиным, Батюшковым, Вяземским. Северная Пальмира для них всех прежде всего прекрасное создание Петрово; сказочно быстрый рост ее — чудесен; она является символом новой России, грозной, богатой, просвещенной империи. Великие силы вызвали ее к жизни, страшные препятствия стоят на ее пути, но с ясной верой можно взирать на ее будущее.

Пушкин был последним певцом светлой стороны Петербурга. С каждым годом все мрачнее становится облик северной столицы. Ее строгая красота словно исчезает в туманах. Петербург для русского общества становится мало-помалу холодным, скучным, «казарменным» городом больных, безликих обывателей. Иссякает вместе с тем и мощное творчество, созидавшее целые художественные комплексы величественных строений «единственного города» (Батюшков). Начался упадок города, странным образом совпавший со смертью Пушкина.

Следующая веха в литературном образе Петербурга - Гоголь.

Образ Петербурга Гоголя не может быть понят, рассмотренный изолированно. Только в связи с общим фоном его России можно осмыслить этот образ.

Петербург Гоголя — город двойного бытия. С одной стороны, он «аккуратный немец, больше всего любящий приличия», деловитый, суетливый, «иностранец своего отечества», с другой — неуловимый, манящий затаенной загадкой, город неожиданных встреч и таинственных приключений. Таким образом создается образ города гнетущей прозы и чарующей фантастики.

Петербург воспринимает Гоголь со стороны быта; архитектурная сторона перестает быть доминирующим элементом при характеристике города. Утрачивается способность ощутить душу города через его ландшафт, что так хорошо удавалось Батюшкову и Пушкину. Не ощущая красоты масс и линий, не понимая их языка, Гоголь, однако, умел живо поддаться очарованию своеобразной красоты города, создающейся благодаря действию природы и освещения.

Перед нами зарождение призрачного города.

В ряде новелл Петербург выступает городом необычайных превращений, которые совершаются на фоне тяжелого, прозаического быта, изображенного остро и сочно. Правда и мечта переливаются одна в другую, грани между явью и сном стираются.

Тема, выдвинутая Пушкиным, пересмотрена Гоголем, и осужденным оказался город. Гоголю осталось неведомо величие Петербурга; Медного Всадника в его творчестве не найти. Мощный дух последнего надолго покинул город Петра.

Пропуская Петербург Некрасова и других "прогрессивных" литераторов середины XIX века, отметим интересный пассаж в рассуждениях о Гаршине:

Петербург стал его духовной родиной, и «это единственный русский город, способный стать духовной родиной» уроженца чужих краев. Чем объяснить это свойство? Петербург — столица великой империи не искусственная, не выдуманная, а подлинный узел, связующий разнородный организм России.

Толстой не любил Петербурга и тот не оставил заметного следа в его творчестве. Зато Петербург Достоевского обширен и глубок (у Анциферова даже есть отдельная книга, которая так и называется - "Петербург Достоевского").

Город на болоте. Жизнь на болоте, в тумане, без корней, глубоко вошедших в животворящую мать-сырую землю. Нет корней, и душа города распыляется. Все врознь, какие-то блуждающие болотные огни, ненавидят ли, любят, всегда мучают друг друга, неспособные слиться в одно органическое целое. Все в себе, в нерасторжимых пределах своих глубоких и значительных душ, томящихся во мраке и холоде. Какая-то хмара.
«Несчастье обитать в Петербурге, самом отвлеченном и самом умышленном городе в мире»
.
Петербург как будто остается отвлеченной идеей своего основателя, лишенной реального бытия. «Строитель чудотворный» заколдовал финские болота, и возник над ними мираж, в котором живая душа человека превращается в страдающий призрак, становится также умышленной и отвлеченной.

К концу XIX века в восприятии современников Петербург рисовался скучным казарменным городом, построенным на костях (что правда, Петр I народу много положил на его строительство). Концентрировано и несколько гротескно это в своих стихах выразил Саша Черный (к примеру, здесь, тем более что Градский еще и выразительно это спел).

Еще раз: сто двадцать лет назад Петербург не считался красивым городом. Известие, для меня совершенно неожиданное.

Зато мы знаем имя человека, который переломил эту ситуацию, который в небольшой статье - меньше десятка страниц - показал красоту Петербурга и буквально открыл глаза российской публике. В 1902 году в журнале "Мир искусства" Александр Бенуа публикует свою знаменитую статью "Живописный Петербург" (здесь описан генезис этой статьи). Рекомендую на минутку прерваться и прочесть Бенуа, того стоит.

Анциферов по поводу этой статьи пишет следующее:

Для нас важно отметить отрадное явление раскрытия великой архитектурной ценности Петербурга, возрождение его каменной плоти. Без этого процесса мы не могли бы постигнуть полноты образа нашего города, не могли бы даже познать как должно содержание его души, ибо значительная доля ее заключена в архитектурном пейзаже города. Genius loci не заговорит с нами на понятном языке, если мы не углубимся в постижение его каменного святилища.

Дальше автор переходит к совсем уже современной ему литературе - к Мережковскому и особенно к Андрею Белому.

При описании Зимнего дворца он осложнил задачу спиритуализации местности путем воскрешения прошлого, чисто художественным заданием: показать, как краски в час заката видоизменяют архитектурные формы, обращаясь в легчайшие, аметистово-дымные кружева.

Еще одна значимая в смысле образа Петербурга фигура - Александр Блок.

Близкий Блоку своей передачей Петербурга, Гоголь знал лишь то, что северной столице нужна Россия, и не знал, нужна ли она своей стране.
Для А. Блока здесь не было вопроса. Ему достаточно знать, что Россия уже давно приняла свою северную столицу, сроднилась с ней, приобщила ее к своему размаху, своей тоске и своей будущности, таящейся «во мраке и холоде грядущих дней». Ту Россию, которую любил А. Блок, возглавить не могла старая Москва, но только Петербург — непостижимая столица непостижимой страны. [...]
Город таинственной пошлости претворяется в город теофаний.

Последняя значимая литературная фигура, рассмотренная в книге - Маяковский.

Революционер-футурист не нашел нового слова для Петербурга. А между тем материал о городе у Вл. Маяковского очень велик. Большой город наложил свою печать на отразившее его творчество. Слова, состоящие из резких, обрывистых звуков, которые нужно выкрикивать перед толпою, уже одно это создает новый образ в стихах, преломивших его. Однако эта особенность нового творчества не сумела преломить индивидуальность города, футуризм отражает лишь большой город, образ которого приложим одинаково к Москве, Парижу, Берлину. Чувство индивидуальности утрачено, отсюда бессилие футуризма создать свой образ Петербурга. Глубоко одинокая душа Вл. Маяковского не способна где бы то ни было найти свое «ты».

Последний образ Петербурга в книге - образ города в глазах автора книги. У книги два финала - от 1919 года и от 1922 года. Полагаю, автор оставил финал 1919 года как имеющий свою самостоятельную ценность - образ, прямо скажем, скорее посмертный:

Город принимает новый облик, еще не нашедший отклика в художественном творчестве.
Исчезла суета суетствий.
Медленно ползут трамваи, готовые остановиться каждую минуту. Исчез привычный грохот от проезжающих телег, извозчиков, автомобилей. Только изредка промчится автомобиль, и промелькнет в нем военная фуражка с красной звездой из пяти лучей. Прохожие идут прямо по мостовой, как в старинных городах Италии.
Постоянно попадаются пустыри. Деревянные дома, воспоминания о «Старом Петербурге», уцелевшие благодаря приютившимся в них трактирам и чайным (много эти питейные учреждения спасли старины!), теперь сломлены, чтобы из их праха добыть топливо для других домов: так самоеды убивают собак в годину голода, чтобы прокормить худшими лучших. Зелень делает все большие завоевания. Весною трава покрыла более не защищаемые площади и улицы. Воздух стал удивительно чист и прозрачен. Нет над городом обычной мрачной пелены от гари и копоти. Петербург словно омылся.
В тихие, ясные вечера резко выступают на бледно-сиреневом небе контуры строений. Четче стали линии берегов Невы, голубая поверхность которой еще никогда не казалась так чиста. И в эти минуты город кажется таким прекрасным, как никогда.


- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Как развиваются идеи этой книги сейчас? Навскидку - две ветки:

1. Лекция Александра Степанова о Genius Loci: самое прямое продолжение, потому как тоже Петербург. Но тут лектор отрицает существование у Петербурга его "гения места" - слишком велик Петербург, зато в разных местах и районах его свои гении места.

2. В статье Дмитрия Замятина "Геокультурный брендинг территорий: концептуальные основы" идеи выходят на промышленный масштаб геокультурологоразведки "гениев мест" с последующей их добычей, а то и взращиванием в маркетинговых целях. В общем, краеведы 1920-х блюют в своих гробах.

PS.
В книге цитируется Вернон Ли, ее книга "Италия. Избранные страницы". Как я понял, именно она (это женщина, англичанка, жившая в Италии и публиковавшаяся под мужским псевдонимом) и возродила древнеримское понятие genius loci, наполнив его новым смыслом. Книга переведена и издана в 1914 году, в электронном виде я ее не нашел. А прочесть хотелось бы. Мож, кто читал?
Tags: Город, Книги 5
Subscribe

  • Борис Поплавский, коллега Пьера Менара

    Дмитрий Токарев в своей книге " «Между Индией и Гегелем»: Творчество Бориса Поплавского в компаративной перспективе" в главе о дневниках пишет так:…

  • Еще об "Бурю" и образ Калибана в ней

    Когда писал прошлую запись еще в голове не сложилось, почему именно Калибан воспринимается как трагический персонаж? (или драматический - вроде все…

  • Луи Арагон "Гибель всерьез"

    Книга пятьсот пятьдесят третья Луи Арагон "Гибель всерьез" (Louis Aragon "La mise a mort", 1965) М: Вагриус, 1998 г., 400 стр.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment