Тимур Василенко (timur0) wrote,
Тимур Василенко
timur0

Categories:

Луи Арагон "Гибель всерьез"

Книга пятьсот пятьдесят третья

Луи Арагон "Гибель всерьез" (Louis Aragon "La mise a mort", 1965)
М: Вагриус, 1998 г., 400 стр.
https://flibusta.appspot.com/b/493821/read?S1vZXYTk

Луи Арагон начинал как поэт-сюрреалист, позже на фоне своих коммунистических симпатий перешел к реализму; впрочем, бывших сюрреалистов не бывает, вот и в этом романе... А о чем, собственно, роман?
Автор - француз, так что роман о любви.

Роман о любви, но такой, какой она стала в наше время, в двадцатом веке. А в этом веке любовь играет в романах ту же роль, какую играл рок в античной трагедии. Ты — моя любовь и мой рок. Так предначертано, и, что бы я ни делал, мне этого не избежать. Романы испокон веков писались о любви. Но только в наше время любовь стала осознанным велением судьбы.

Роман в зеркалах, в которых отражается, преломляется и расщепляется рассказчик, а также автор; впрочем, автор, сам Луи Арагон и его жена Эльза Триоле, тоже появляются в романе, но как знакомые рассказчика и его возлюбленной, причем знакомые не самые близкие - такой предельно отстраненный взгляд. Метафора зеркала и отражений в нем развернута на все повествование, даже большинство глав имеют в названии слово "зеркало".

Но мы говорили о любви. Роман ставит вопрос: может ли любовь являться смыслом жизни? Любовь к женщине, любовь к мужчине - вот эта, вполне земная любовь?
Как известно, Платон устами Сократа в "Пире" говорит, что в любви двоих у них разные роли - один любящий, а другой любимый, позволяющий себя любить. Отсюда следует, что взаимная любовь невозможна. Но мы не обязаны следовать Платону/Сократу, быть может, не обязательно деление пары на любящего и любимого?
У Арагона вывод еще безрадостней, и лучше всего это проиллюстрировано историей боксера:

Когда-то давным-давно мне рассказывали историю одного боксера, который, как все считали, жил только своим спортом. Возведя силу мускулов в культ и поклоняясь самому себе, как идолу, а тренировку превратив в священнодействие, он, казалось, пожертвовал веселой молодостью, прихотями, путешествиями — все-все, в том числе жена, было принесено в жертву. Он творил бой за боем, как поэт стихи за стихами. Рано утром, когда все еще спят, он неизменно появлялся со скакалкой где-нибудь в Булонском лесу или на Пре-Катлан… Так он и жил, все время тягаясь с соперниками и превосходя их силой, как врач, завоевывающий положение среди коллег, как шахматист, выигрывающий партию за партией, — и каждая новая победа обязывала к новым поединкам… [...] Жена ждала его, ездила за ним из одной страны в другую. Наконец пришел день, когда он стал чемпионом мира. Посреди триумфа жена тихонько сказала: «Теперь, наверно, хватит?» Но он, воззрившись на нее, воскликнул: «Значит, ты меня больше не любишь?» Теперь надо было удерживать титул. И он сохранял его долго, объезжая, как удачливый завоеватель, все части своей империи. Но все-таки однажды нашелся человек, который его одолел. Это был конец. Однако никто так и не узнал, что именно было для него самым страшным. Свои силы, свою жизнь он расточал только ради той женщины, что жила подле него: он любил ее, и любовь его была высокой, безграничной ревностью. Его жена была красивая, почти как ты. И он не мог потерпеть, чтобы у нее хоть на миг мелькнула мысль, будто кто-нибудь может быть сильнее его. [...] Понимаешь, для него было бы нестерпимо, если бы кто-то имел право сказать: я сильнее мужа этой женщины. А ей пришлось бы согласиться. Кто бы догадался, что и победы в свете прожекторов, под рев публики, и изувеченное лицо, и кровь на ковре, и изнурительные турниры, и беспощадная борьба без передышки — все это держалось любовью к ней, страхом оказаться в ее глазах ничтожнее какого-нибудь негра из Алабамы, дуболома из Сиднея, верзилы из Патагонии? Поэтому когда он потерял чемпионский титул, то просто не мог предстать перед женой таким униженным и, едва сойдя с ринга и увидав, что она спешит ему навстречу, застрелился. Только идиот мог бы подумать, будто он сделал это из-за утраченной славы.

Боксер любил свою жену, но и она любила его. И все же эту любовь не назовешь взаимной или разделенной - человек оказывается фатально отгорожен от другого, тут можно вспомнить лейбницевскую "монаду без окна", или же, как пел когда-то БГ: "ты можешь быть рядом, но не ближе, чем кожа". Человек непроницаем как снаружи, так и изнутри - он экзистенциально одинок.

А вот неразделенная любовь вполне может быть смыслом жизни - она по сути своей одинока.

Впрочем, есть у меня подозрение, что взаимная любовь не может быть отрефлексирована - рефлексия попросту ее убьет или выстроит прозрачную непроницаемую стену монады. Так что взаимная счастливая любовь попросту не может быть описана. Хотя влюбленность - может, и тому доказательством лирическая поэзия.

Но хватит о любви, поговорим о романе. Не об этом романе, не о его сюжете - о том, как в этом романе автор рассуждает о поэтике романа. Увлечение автора сюрреализмом с интересом последнего к бессознательному и состоянию сна естественно ведет к кэрроловским сказкам:

Небольшая, страниц в десять, вступительная глава, в которой Алиса беседует с кошкой, а затем отправляется в зазеркальный мир, поистине необыкновенна. Когда-то я переводил «Охоту на Снарка» Кэрролла и с тех пор прочитал эту первую главу «Алисы в Зазеркалье», верно, раз сто, однако она не стала для меня менее загадочной. Всю главу за окном беспрерывно идет снег, «как будто кто-то снаружи покрывает стекло частыми мелкими поцелуями». Алиса спрашивает котенка, умеет ли он играть в шахматы, и тут-то… да-да, напрасно вы пожимаете своими несравненными плечами, — тут начинается грандиозный урок романного искусства. Почему-то никто не замечает, что вся эта непостижимая книга есть не что иное, как трактат об искусстве писателя. Ведь только писатель считает вполне естественным обращаться к котятам с вопросом, умеют ли они играть в шахматы. Так вот, в этом самом месте К. Л. Доджсон демонстрирует нам образ мышления Алисы в Стране чудес и где угодно. Чтобы отстраниться от самой себя, она говорит: «Let’s pretend…» «Давай играть, как будто…» эта игра — основа любого вымысла. «Давай играть, как будто мы короли и королевы», — сказала она сестре, а сестра, любившая во всем точность, возразила, что каждая из них может быть только кем-то одним, одним королем или королевой. На что Алиса, как истый писатель, ответила: «Ну хорошо, ты будешь одним королем и королевой, а я — всеми остальными королями и королевами сразу…» Вслушайтесь только в эту реплику: в ней сказано об искусстве романа больше, чем в знаменитых словах Флобера о госпоже Бовари. И, честно говоря, если выбирать между Алисой и госпожой Бовари, то для меня нет сомнений, кого предпочесть, особенно если иметь в виду, каким традициям они положили начало.

Размышления о романе периодически встречаются в тексте, что вполне логично, если главный герой и рассказчик - писатель:

На каждый роман отпущено свое время, оно проходит, и роман развеивается, будто сон, и никого уже больше не трогает — кто заплачет теперь над «Новой Элоизой»? Выходит, романы умирают точно так же, как мы; не сюжет, не история, нет, умирает то, что делает историю собственно романом, умирает язык грёз. Согласитесь, нас утомляет не само пересказанное видение, а набор условностей, которыми пользуется сновидец, чтобы его запечатлеть. Но если вслед за изменчивым временем меняет свой облик и сон, вбирая цвета каждой новой эпохи, то сон этот становится частью великого романа человечества, остается в сокровищнице всевозможных историй, где Эдипы, Тристаны, Гамлеты не умирают, а… возрождаются, — в новых постановках, с новыми трюками, новыми актерами, небывалым освещением, в новых декорациях, воплотивших новейшие сны художников, по законам новой перспективы, — в общем, обновив всю романную машинерию…

Иногда ни перемежаются размышлениями о музыке (возлюбленная рассказчика - оперная певица):

Но может быть, дело совсем не в этом, а в том, что нам, я имею в виду — большинству людей, — не удалось пока осознать, что музыка проделывает с нашими чувствами то же, что роман проделывает с нашей мыслью. Что музыка, как роман, создает множество действующих лиц, живущих своей, сложной жизнью. Чтобы лучше понять все это, вернемся к истокам, во времена, когда музыка искала новых путей, когда, подобно первым романам, она становилась, а вернее, хотела стать зеркалом для человеческого существа, отражением его многообразия. Вообще история музыки, ее развитие таит в себе опыт, которым, как мне кажется, незаслуженно пренебрегают. Начиная с древней мелопеи история музыки может служить свидетельством эволюции человека. Об этом есть у Берлиоза. Он написал не трактат и не исследование, а что-то вроде научной фантастики, только обращенной в прошлое, во времена, когда итальянские музыканты делали первые шаги в создании оперы. Герой Берлиоза, Альфонсо делла Виола, музыкант середины шестнадцатого столетия, «задумал музыкальное произведение для театра, подобных которому до сих пор не было, в нем пение под аккомпанемент разных инструментов должно было заменить разговор, и от союза музыки и драмы ожидался эффект, какого не достигала еще самая высокая поэзия… Разве, внимательно приглядываясь к настоящему, мы не увидим со всей определенностью, каким должно быть и будет дальнейшее? Взять например, возможности инструментов. У нас инструментальное сопровождение не решается отделиться от голоса и рабски следует за ним в унисон или в октаву! Где же самостоятельная инструментальная музыка? И сколько у нас рутины и предрассудков в пении! Для чего, скажите, непременное четырехголосье, даже если по смыслу то, что поется, исходит от одного лица, к тому же страдающего от одиночества!»
Мы успели забыть, что опера в свое время была решением давно назревших проблем и безусловным шагом вперед, что только теперь она превратилась в заведомую условность, презираемую авангардистами и обреченную ими на гибель точно так же, как и роман.

Книга прочитана и перечитывать я ее не буду (обширные цитаты в этом посте своего рода конспект).
У книги два переводчика, причем переводили они по главам - один переводчик первую половину книги, другой вторую. По тексту этого не заметно, но редактор явно схалтурил - в разных главах неоднократно упоминается средневековый французский протороман, и вот его название каждый переводчик перевел по-своему; редактор должен был бы это заметить и исправить.
Но это так, придирки.
Tags: Книги 6, Штудии
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment