Тимур Василенко (timur0) wrote,
Тимур Василенко
timur0

Categories:

Рокуэлл Кент "Саламина"

Книга шестьсот одиннадцатая

Рокуэлл Кент "Саламина" (Rockwell Kent "Salamina", 1935)
М: Географгиз, 1962 г., 392 стр.
https://anna-dot-flibusta.appspot.com/b/320448/read?izEVmcyk

Англоязычная википедия определяет Рокуэлла Кента как an American painter, printmaker, illustrator, writer, sailor, adventurer and voyager. Надо сказать, что в Америке он в основном известен как иллюстратор (издание "Моби Дика" с его иллюстрациями - одна из самых-самых книг моей библиотеки), как живописец он был больше известен в СССР - он вообще был большим другом СССР, его картины есть в коллекции Пушкинского музея (не уверен, что сейчас в постоянной экспозиции).

Писатель он весьма относительный - его книги это рассказы о его путешествиях и приключениях, а путешествовал он по северам или крайним югам, типа Огненной Земли. Кому-то нравятся джугнли, кому-то пустыни, а Рокуэлл Кент певец снегов и вечной мерзлоты. Его живопись для Севера это примерно то же, что картины Рериха для Индии. Да они даже в чем-то похожи.

Графика, особенно книжные иллюстрации, интересней. Одно из больших достоинств его книг - он сам их иллюстрировал. Главки небольшие, и к каждой главке сюжетная графическая заставка. У нас издано семь, что ли, его книг, вот "Саламину" издали аж четыре раза. У меня есть два издания - первое 62 года и 75 года. Текст одинаков, но книги по толщине отличаются в полтора раза - в издании 62 года бумага чуть плотнее, глянцевее и имеет благородный палевый оттенок, шрифт чуть крупнее (на 1 пт или меньше), поля шире. Ну и на вклейках печать лучше. Вроде мелочи, а прям небо и земля.

Но перейдем к книге. В 1932-33 гг Кент жил в Гренландии, в мелком даже не городке, в поселке Игдлорсуит на острове Убекент, то есть Неизвестный. Он построил там дом и нанял служанку Саламину из местных, из эскимосов. Жил, писал картины, общался с местными жителями и датской администрацией - обо всем этом его книга.

Чтобы говорить предметно о том, что это за поселок, проще показать - Кент изобразил его на многих картинах.



Лето. Я стою на своем участке. Синяя спокойная вода пролива раскинулась предо мной. Там и сям видны айсберги, они громадны, как горы, но просвечивают синевой более нежной, чем самые прелестные бледно-синие цветы. По ту сторону пролива, в восьми милях, — непривычному глазу кажется, что гораздо ближе, — виден гористый остров Упернивик. Крутая стена его гор прорезана ледниковыми долинами. Ледники, словно широкие извивающиеся дороги из нефрита, ведут от лета у воды к вечной зиме высокогорных льдов в глубине острова. За северным мысом Упернивика открывается уходящая вдаль перспектива синих хребтов, подымающихся из моря; вершины их покрыты снегом. Это волшебный край Умиамако: воды его — круглый год ледяные пустыни, суша — обиталище злых духов. На фоне этих далеких гор выступает готическая громада острова Каррат, недалеко от него — большой остров Какертарсуак с его Фудзиямой в пять тысяч футов. За Какертарсуаком земля снова уходит за путаные лабиринты обрамленных горами фьордов, затем опять быстро приближается. Это полуостров Свартенхук, который заметен в укороченном в перспективе виде и теряется из виду за северным мысом Игдлорсуитской бухты. Там, где горы сходятся с небом, оно золотое. На горах, на море и на льдах лежит золотистый закатный свет незаходящего летнего солнца.



Сознание, что стоит только захотеть, и этот вид, земля могут стать твоими, вызывает любовь к ним. Пусть вы всегда мечтали о жаре и о роскошной тропической природе, а то, что вам достанется, будет голая, пустынная, холодная земля, совсем не похожая на земной рай, о котором вы грезили, — все же ваша душа-хамелеон восклицает:
— Господи, я люблю эту бесплодную землю!
Иначе почему бы люди уходили от удобств и удовольствий городской жизни, от красот возделанной, освоенной земли и находили счастье в невзгодах и бедности, в непрестанном труде, в тяжелых условиях жизни где-нибудь на неосвоенных землях. Почему люди любят дикие места? Ради гор? Их может и не быть. Ради лесов, озер и рек? Но ведь это, может быть, пустыня, и все равно люди будут ее любить. Пустыня, однообразный океан, нетронутые снежные равнины севера, все безлюдные просторы, как бы они ни были унылы, — единственные места на земле, где обитает свобода.



Удовлетворение от самого факта существования, какое мы все иногда испытываем, составляющее для многих нетребовательных людей их будни, представляет собой, может быть, самую совершенную нашу связь с окружающим миром, который мы называем богом. Что мы при этом думаем и достаточно ли оформлено происходящее в нас, чтобы назвать это мыслью, — сказать трудно. Может быть, все переживания лежат в области чувства, и только; но, будучи чувственными, они от этого не менее возвышенны. Отдаться бездумно тому, ради чего, благодаря чему мы созданы: солнцу, луне, звездам, их свету — я пишу о Севере, — падающему на покрытые снегом горные хребты, на плавучие горы белого льда, на море; отдаться шуму ветра и волн у берега, ощущению солнца, ветра и холода, проявлению всех наших чувств, которые составляют многогранное эстетическое единство. Перестать думать и отдаться всему этому. Если разум все же хочет действовать, то пусть мысли просто текут как попало, свободно расплываются в воздухе, подобно дыму, и теряются. Мне кажется, что мало кто размышляет о боге. И славу богу.

Но, пожалуй, хватит лирических отступлений - познакомимся с жителями. Вот Саламина, чьим именем названа книга (и заодно образец графики Кента):



А вот танцующая сумасшедшая Мала:



Про нее написано буквально пара строчек, но картинка выразительнее слов.

Кент много пишет об эскимосах и их быте. Вот, например, про эскимосский каяк:



Гренландский каяк, быть может, самая изумительная вещь из придуманных человеком. Это не лодка и не каноэ, а скорее продолжение тела человека, делающее его амфибией: каяк и человек составляют одно целое. Одно целое в самом прямом смысле потому, что в «полной куртке», которую человек на каяке надевает в бурную погоду, он соединен со своей лодкой, привязан к ней. Одежда из тюленьей шкуры с капюшоном плотно завязана вокруг шеи, у кистей рук и привязана за кокпит каяка. Волны перекатываются через гребца, так случается, но вода может проникнуть только через рот и нос. Пусть человек опрокинется, часто бывает и так, но он умеет ловко принять снова правильное положение.
В обычную погоду эскимос на каяке одет в «полукуртку». Это цилиндр из тюленьей шкуры, привязанный к кокпиту каяка и поддерживаемый под мышками ремнями. Кажется, что человек сидит в смотровой башне, высунув из нее голову и плечи. Так был одет и Давид, когда его каяк опрокинулся. Перевернувшись головой вниз, Давид не смог выправить каяк: к каяку был привязан убитый тюлень, а другой, раненый, тюлень метался в агонии на ремне гарпуна, тоже прикрепленном к каяку. Как Давиду удалось спастись, никто не знает; может быть, и сам охотник.
Давид остался жив. Его заставили просидеть этот день дома; на следующий он опять убил тюленя. Таковы гренландские охотники.

Если на каяке автор сам не плавал, то вот искусством управления собачьей упряжкой овладел вполне. Я не буду искать картинку с устройством этой упряжки и цитировать описание, просто размещу одну из картин Кента.



Любопытно, что мясо акулы для гренландских собак это как алкоголь, они от него дуреют и делаются неработоспособны. Пока не проспятся, разумеется.

Впрочем, и сами гренландцы не то чтобы очень были работящи. Убивать себя работой это удел человека цивилизованного.

Народ, никогда не знавший принуждения, естественно поступал так, как ему хотелось. Не научившись любить материальные удобства так же сильно, как они ненавидели скучную работу, нужную, чтобы добыть эти удобства, имея достаточно еды на каждый день, они были бы дураками, если б захотели работать.
Рассказывают, что один датский подрядчик, сооружавший в Гренландии радиостанцию, думал побороть лень эскимосов, предложив им двухдневную заработную плату за один день работы. Гренландцы с энтузиазмом откликнулись на это предложение. Они проработали день и получили плату. На следующий день не явился ни один человек. Зачем, заработав за день двухдневную плату, работать следующий день? В самом деле, зачем?

Но при этом гренландцы всегда придут на помощь, в беде не бросят. Как и положено первобытному, в общем-то, народу.



Разговор пойдет не столько о вещах, сколько об их отсутствии. Если сравнивать здешнюю жизнь с нашей, то отсутствие вещей — одна из основных особенностей Гренландии. Вещи здесь не имеют значения; дома и жизненный уровень сравнивают здесь в основном качественно. Без торговли не может быть прогресса, без вещей нет торговли. Пренебрежительное отношение к вещам должно исчезнуть в Гренландии.
Но гренландец странным образом упорствует в вопросе о количественном значении ценностей. Он не видит какого-либо преимущества в том, чтобы у него было больше вещей, чем он может использовать, или в том, чтобы использовать больше вещей, чем ему необходимо. Довольно просто было отучить его от обычая изготовлять — с большой затратой любовного труда — деревянные ведра, инкрустированные резной костью, предложив ему ведра из оцинкованного железа. Железные ведра были лучше, и стоимость их, трудовая, ниже. Но заставить его пользоваться двумя ведрами вместо одного — это уже другое дело.

Нужды их невелики, имущество так скудно, что все, чем владеет семья, можно перечислить в считанных строках.
Печь, лампа, кастрюля, кофейник, сковорода для поджаривания кофе, ночной горшок, деревянная ложка, зеркало и гребешок, чашка с блюдцем (возможно, две или три), миска, ружье, каяк и принадлежности к нему, снасти для ловли акулы и удочка, по одной смене одежды на каждого из живущих в доме (может быть, больше, может быть, и меньше), стол и комод (не всегда), деревянный сундук, несколько старых жестянок, пила, кухонный нож, карманный нож, часы (не всегда), сани, шесть собак, постели — вот и все.

Да, Кент очарован эскимосской примитивной жизнью, но понимает, что ее времена прошли. Пришла западная цивилизация, прогресс.

И все же как ни мало значат вещи в Гренландии, сама бедность, в какой живут многие из эскимосов, теснота домиков свидетельствуют об изменениях и, можно сказать, о прогрессе. Гренландцы постигли первый основной принцип прогресса: у них частная собственность. Все эти домишки отражают стремление людей отделиться, чтобы индивидуально пользоваться всем тем, чем в наше время они имеют удовольствие владеть на правах собственности.

Если уж прогресс наступил, то недостаток его отвратителен. И я завидую лишь довольству самых недовольных, относительному покою тех, кто потенциально подготовлен для жизни в условиях прогресса, но по воле случая живет в основном вдали от него.

Собственно, в последней фразе Кент во многом проговаривает свою жизнь - он сам со всеми своими путешествиями и приключениями живет в основном вдали от прогресса. Молодец, сумел.

Из всего предыдущего изложения у читателя этого поста может возникнуть вопрос: а причем тут Саламина, почему ее именем названа эта книга? Ответ: да почти не при чем. Нет, о ней написано много и она действительно заметная личность. Можно сначала решить, что это походно-полевая жена автора - да вроде нет, во второй части книги к автору приезжает его жена (их поездка на собачьей упряжке по подтаявшему льду, когда собаки периодически пускаются вплавь - тот еще триллер), а Саламина, как молодая вдова и красавица, находит себе нового мужа - не кого-нибудь, а плотника!

Матримониальным и сексуальным отношениям в книге посвящено несколько фрагментов. В одной из первых глав описывается ухаживание и женитьба Троллемана (датского торгового представителя) на эскимоске Регине (у эскимосов есть как минимум по два имени - одно христианское, которым их крестили, а другое традиционное, которое дает шаман еще до крещения).

Когда-то среди девушек Агто прибытие нового начальника торгового пункта, холостяка Троллемана, вызвало заметное волнение. Хотя им и в голову не приходило думать о замужестве, девушки все же рассчитывали на его случайную благосклонность — мужчины любят ее выказывать. И в предвкушении преимуществ, всеобщего интереса и почета, связанных с его особым вниманием, девушки соперничали между собой в стыдливой игре в прятки — обычной здесь манере вести себя при ухаживании. Регина в то время, вероятно, сияла редкой красотой. На ее полном, молодом, овальном лице еще не успели появиться следы забот, выражение его было открыто и простодушно, как ее жизнь и мысли. Красота Регины была пышной: длинные иссиня-черные косы, обвивавшие тяжелым кольцом голову; оливковый цвет кожи, красивые губы и зубы, белые, как выбеленная солнцем слоновая кость.

Регина понимала его ходы в игре: да и кто бы не понял их? Свои же ходы в этой игре она делала с инстинктивным умением. Регина знала повадки мужчин: любовь никогда не была для нее тайной. Она наблюдала, как зачинают ее братьев и сестер, видела, как они рождаются. Она присутствовала при всех явлениях человеческой жизни. О любви не разговаривали: она была действием — его совершали. То, что оно совершилось и для нее, отмечало наступление зрелости.

Преследование Регины — это все еще была погоня — принесло бывшему матросу все те надежды, восторги, сердечные страдания и отчаяния, которых требует первая любовь. Троллеману мешали — он знал это — его годы, напыщенность и вызывавшее отчаяние сознание, что ни то, ни другое не увеличивают его мужского достоинства. Любовь лишала его силы нанести удар. И все ограничения, которые накладывали на него романтические принципы, все поведение романтического влюбленного, какое могло бы оказаться сокрушительным для сердца датчанки, не подходили для его дикой жертвы. Регина знала действительность, и только ее; единственной реальностью в том, что она называла любовью, была страсть. Троллеман мог бы взять ее. Регина бы сопротивлялась без упорства, уступила бы, распалившись. Не загоревшись ответной страстью, а пассивно, как иссохшая земля впитывает дождь. Зажечь мужчину, чтобы он обладал ею, сгорать, как в пламени, — такова ее роль любви. Какую нежность это могло бы вызвать в ней!

Девушка-язычница. Как мало двести лет веры в Христа повлияли на то, чем ее сделали десять тысяч или десять раз десять тысяч лет безверия! Что бы там ни говорили об истине и красоте, нисходящих, как свет с небес, где обитает господь, но Регина ступала по языческой земле. В этой земле были ее корни: земная роса выступала на ее следах и питала ее. В ней продолжали жить древние обычаи ее племени. «Красота — сила; сила — красота», — говорили поэты ее народа. Мужчины добивались женщины силой; заключительным обрядом ухаживания было изнасилование. Регина не могла плениться словами или добровольно отдаться, как молодое деревцо не может согнуться против ветра.

В другом месте один из эскимосов предлагает автору секс со своей женой в обмен на курительную трубку автора. Кент отказался от сделки, объяснив это тем, что очень привязан к своей трубке. Самый прикол, как отмечает автор, что эскимос понял и принял этот аргумент.

Такая вот книга. Без рисунков автора она не так интересна - все-таки он не литератор, словом и рисунком у него получается добиться большего, чем одним только словом. Впрочем, он и сам это прекрасно понимает:

Если эта книга хоть чем-нибудь напоминает настоящую жизнь, то прежде всего тем, что главное в ней не достигнутая цель, а случившееся попутно.
Tags: Искусство, Книги 7
Subscribe

  • Борис Поплавский, коллега Пьера Менара

    Дмитрий Токарев в своей книге " «Между Индией и Гегелем»: Творчество Бориса Поплавского в компаративной перспективе" в главе о дневниках пишет так:…

  • Еще об "Бурю" и образ Калибана в ней

    Когда писал прошлую запись еще в голове не сложилось, почему именно Калибан воспринимается как трагический персонаж? (или драматический - вроде все…

  • Луи Арагон "Гибель всерьез"

    Книга пятьсот пятьдесят третья Луи Арагон "Гибель всерьез" (Louis Aragon "La mise a mort", 1965) М: Вагриус, 1998 г., 400 стр.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments