Тимур Василенко (timur0) wrote,
Тимур Василенко
timur0

Category:

Две брошюры издательства Strelka Press

Книга шестьсот двадцать седьмая

Сэм Джейкоб "Архитектура как воссоздание"
М: Stelka Press, 2012 г., 25 стр.
https://www.twirpx.org/file/1898070/

Пьер Витторио Аурели "Меньше - значит достаточно: об архитектуре и аскетизме"
М: Stelka Press, 2013 г., 50 стр.
https://www.twirpx.org/file/1846891/

Издательство Stelka Press специализируется на книгах по архитектуре, дизайну и урбанизму. Иногда оно издает совсем небольшие книги - брошюры с какой-ньть одной статьей. Вот пару таких статеек я и прочел.

Обе написаны архитекторами и обе являются осмыслением архитектуры, рассмотрением ее не в узкопрофессиональном, а скорее общечеловеческом контексте. Вообще-то архитекторам в этом смысле везет - такие их статьи вполне могут читать и далекие от архитектурного труда люди, и к тому же написание таких статей для архитектора, похоже, достойное и профессионально одобряемое занятие.

Начнем со статьи Сэма Джейкоба "Архитектура как воссоздание". И первый ее абзац сразу хочется привести тут целиком:

«Клыкодав, — убеждает нас Вуди Аллен, — это мифический зверь с головой льва и телом льва, но другого». В клыкодаве выдуманное и реальное сливаются в безупречное целое. При всей радикальности сращивания граница между мифом и биологией остается невидимой: невозможно сказать, где заканчивается одно и начинается другое, какая из частей — миф, а какая — реальность. Возможно ли, что передними лапами это существо ступает по земле, а задними остается на территории мифа? Или же и передняя, и задняя части его тела реальны, а миф заключен в месте соединения? Прочие мифические создания — полулюди-полуживотные: сатиры, фавны, кентавры и им подобные — искажают реальность, наполняя ее порождениями чистого вымысла, имеющими скрытый биологический характер. Клыкодав же воплощает собой странное и абсурдное состояние, при котором такие противоположности, как вымысел и реальность, содержатся в одном и том же физическом теле. Ни одно не отменяет другое. Вместо этого сама идея такого существа (его мифологический вымысел) и его форма (реальный лев) идеально совмещаются.

Как вы понимаете, автор хочет нам сказать, что архитектура как раз является таким клыкодавом, в ней тоже бесшовно соединены мифологическое ("воплощенная воля эпохи") и реальное как то пространство, в котором мы обитаем. Не скажу, что такое положение архитектуры совершенно исключительно - нечто подобное я читал и в книгах дизайнеров, типа дизайн создает тут предметную среду, в которой мы обитаем, и через нее транслирует заложенные в дизайн идеи. Собственно, любая практическая деятельность такова - но архитектура все же первейшая из них (если расширить ее до урбанизма, до создания/изменения городов), поскольку создает наиболее действенную рамку жизни человека. Если предметное наполнение своей жизни человек может во многом определять сам, то на уровне жилого дома и "второго места" - места работы - его свобода значительно ограничена, если не в выборе непосредственного объекта (дома, места работы), то уж точно ограничена в представленных типах объектов для выбора.

Архитектура не рассказывает о мире: она и есть то, как этот мир устроен.

Лишь немногие явления функционируют как алленовский клыкодав, пребывающий в обоих мирах и существующий параллельно и как вымысел, и как реальность. В этом-то и заключается особый статус архитектуры.
Архитектуре приходится делать воображаемое реальным. Архитектура, реальная в своем физическом присутствии, одновременно является продуктом воображения. Даже самый прозаический фрагмент застроенной среды сначала возникает как идея, взятая из широкого спектра обусловивших строительство мотиваций: коммерческий интерес, создание символа, реализация культурного или социального проекта, самолюбование, любовь, печаль и т.д. Актуализация воображаемого в реальности — базовый принцип действия архитектуры, неизбежная функция ее как передаточного звена. Можно сказать, что архитектура как дисциплина уникальным образом трансформирует вымышленное, воображаемое и идеологическое в плоть и кровь охватывающего нас физического мира. Она берет идею или идеологию и являет ее в форме сооружения — не как иллюстрацию, репрезентацию или описание, но по-настоящему.

Отталкиваясь от воображаемого и трансформируя его в повседневную реальность, архитектура меняет местами полюса вымысла и реальности, которые мы привыкли ассоциировать с иными формами творчества. Романы, фильмы и пьесы, к примеру, используют реальность во имя вымысла. Они применяют проявления нашего мира как площадку для демонстрации воображаемого и пытаются, полагаясь на такие элементы конструкции и инструментарий, как страница, экран или сцена, создать условия, позволяющие разыграть измышленные ими версии реальности. Пользуясь привилегией зрителей, мы рассматриваем эти пространства как отделенные от «реального» мира и вынуждены на время отказаться от собственного недоверия, чтобы согласиться с их претензией на правдивость описания. Вне зависимости от содержания — от комического до трагического — и степени радикализма они остаются нереальными. То же самое содержание, но только вне рамок нарратива — на улице, а не на сцене производит совершенно иной эффект.
В этом смысле все искусство абстрактно, будучи идеей реальности, помещенной в определенные рамки. Однако архитектура функционирует в царстве реального непосредственным образом. Нам не требуется на время «выключать» недоверие, чтобы архитектурный вымысел стал реальностью. Он уже повсюду вокруг нас заполняет мир точно так же, как его заполнили мы сами, совершенно правдоподобно. Чтобы существовать, архитектуре не нужно помещать себя в рамки. Она сама является рамкой, в пределах которой развертываются наши реальности.

Намеренно или нет, архитектура становится физическим проявлением общественной воли, проведением в жизнь намерений власти и капитала, политического курса, общественного договора и т.д. Она формулирует этот общественный, политический и экономический замысел в пределах среды, где функционирует общество, — в пространствах, в которых мы живем.

Архитектура разом содержит в себе оба значения to enact — как юридическое, так и связанное с театром. Вместе они иллюстрируют двойственную роль архитектуры как действа и как имеющего обязательную силу приказа. То есть города, здания и строительные объекты — это одновременно и проявления идеологии, и средства производства особых способов завладения пространством. Следовательно, архитектура и представляет, и насаждает идеологические условия, из которых вышла. Она воплощает их в реальном пространстве, проявляя свою власть над территориальными, временными и личными измерениями. Превращая в реальность воображаемое, идеологическое и вымышленное, она делает так, что ее искусственные правила кажутся естественной и необходимой частью мира.

Второе слово в заголовке статьи - "воссоздание". Автор указывает, что архитектура постоянно создает новые объекты как бы воссоздавая привычные прошлые. В строении из камня воссоздаются формы деревянных строений, при этом элементы, ранее имевшие конструктивное значение, становятся чисто декоративными при использовании принципиально иного материала. Архитектура вполне резонно старается сохранить преемственность в формах с собой предыдущей - в конце концов в этих зданиях будут те же люди.
Второй аспект воссоздания - серийность или создание типовых объектов.

По мере того как архитектура становится частью повседневного ландшафта, ее обыденность утверждает повышение градуса реальности. Непрерывное воссоздание не только узаконивает воплощаемые обстоятельства и идеологию — с его помощью можно придать изначальной архитектурной искусственности естественный вид, сделать ее реальной.

Архитектура постоянно себя повторяет, воссоздает собственное тело, чтобы создать саму себя. Она повторяется типологически, когда типы зданий — такие как дом или башня, — воссоздаются бесконечное число раз. Она повторяется материально, когда базовые элементы конструкции — кирпич или оконная рама — возвращаются и в пределах одного здания, и на множестве объектов. Она повторяется структурно, в сетке колонн (А, Б, А, Б или А, ББ, А, ББ) и т.д. Она повторяется, когда создает города, улицу за улицей, следуя схемам, которые, в свою очередь, повторяются либо в виде решетчатого плана, доведенного до геометрической крайности, либо в структуре стихийно возникших городов. Основные конструктивные элементы — пол, стена, дверь и т.д. — воссоздаются даже в самых новаторских архитектурных объектах.
Постоянная повторяемость архитектуры усиливает ощущение ее реальности. Можно даже сказать, что архитектура только через копирование и обретает свою реальность, когда ее формы, эстетика или материальность просматриваются на многочисленных объектах — до тех пор, пока ее качества не станут повсеместными, а архитектура не превратится в объединяющую среду на планетарном уровне.

...непревзойденный пример архитектурных близнецов — разрушенные башни Всемирного торгового центра: их самоподобие создает ситуацию, когда каждое из зданий — образ самого себя,
в равной степени и копия, и оригинал. Удвоение подчеркивает присутствие архитектуры. Через удвоение она становится более реальной.

Автор в повторении и воссоздании видит основную силу действия архитектуры, причем действия в планетарном масштабе:

Здания не просто функционируют как копии друг друга, они еще и составлены из самоподобных компонентов. У Миса [ван дер Роэ] это колонны, стекло и бетонные панели пола, которые без конца повторяются, словно перетекая вверх, вниз, вправо и влево, ограниченные лишь наружной оболочкой дома. Когда Мис заявлял, что лучше быть хорошим, нежели оригинальным, быть может, он хотел сказать, что оригинальность превращается в проблему, лишая архитектуру возможности стать объединяющей мир системой, тогда как повторение оттачивает изначально присущую архитектуре способность подражать. Задача бесконечного повторения — создать ощущение неизбежности, сделать естественными самые радикальные намерения. Вероятно, под словом «хороший» Мис понимал «реальный».

Повторение традиционно служит средством скрепления идей. Повторное выполнение позволяет попрактиковаться и довести результат до блеска. Оно сообщает результату изящество и точность, придает ему более естественный вид. Однако нам также известно, что повторение уничтожает изначальный смысл. Так, например, происходит со скороговорками: быстрое произнесение фразы, состоящей из слов со сходным звучанием, приводит к искажению звуков и, следовательно, к тому, что фраза слышится совершенно по-новому. Таким образом, повторение не обязательно обрекает нас на воссоздание очевидных копий, имитирующих прототип, но может стать способом достижения радикальных перемен.
Действуя подобным образом, повторение параллельно представляет объект в более естественном ключе и избавляет его от изначального смысла. Врожденная повторяемость гипнотизирует нас, заставляя полагать, будто архитектура — это ландшафт неизбежной и естественной реальности, а не вымышленная идеологическая сущность. Непрестанное воссоздание делает ее в наших глазах невыразительной и приземленной, создавая впечатление инертности. Ее нескончаемая деятельность мешает нам разглядеть огромные запасы власти, идеологии и капитала, воплощенные в архитектуре.

Последний пассаж несколько отдает левизной, что по нынешним временам практически норма. Что не портит статьи - она вполне внятна и логична. И, пожалуй, интересна.

Вторая статья - Пьер Витторио Аурели "Меньше - значит достаточно: об архитектуре и аскетизме" - во многом пересекается с предыдущей. И этот автор тоже молится на Миса ван дер Роэ, тоже рассматривает архитектуру в общекультурном аспекте, и рассматривает ее как силу, определяющую и структурирующую повседневность. Левые симпатии этого автора выражены куда явственнее и при этом (не скажу, что по причине этого) статья более рыхлая и менее убедительная. Впрочем, и в ней есть интересные моменты.

Как вы поняли из заголовка статьи, автор рассматривает параллели между архитектурным минимализмом и аскетизмом, прежде всего монашеским:

Подобно театральным видам искусства, драме или танцу, монашество — это искусство без продукта; оно сведено к самому процессу представления. В киновии жизнь расписана по минутам. Начиная с одежды и заканчивая кельей и распорядком дня с молитвами и работой — ничто не случайно. Не только особые события, но и вся деятельность, включая самые обычные, рутинные действия, — все ритуализировано в непрерывном opus dei. Киновия дает нам пример первого тайм-менеджмента, построенного на строгом расписании. Колокола звонят особенно для каждого часа (что мы можем до сих пор слышать во многих европейских городах), регулируя последовательность действий с точностью тейлористской фабрики.

При этом самым значимым условием жизни монахов является архитектура монастыря. В монастыре форма следует функции настолько, насколько это вообще возможно. Как в архитектуре функционализма, типичная форма средневекового монастыря — это простое воспроизведение в объеме плана ритуальных действий, которые в нем происходят. Если рассмотреть план монастыря, то мы увидим идеальное совпадение времени и места: каждый отрезок дня ритуализирован согласно конкретному действию, которое происходит в конкретной части монастыря. Интровертное пространство монастырского двора — точка доступа к большинству монастырских служб — подчеркивает коммунальный характер жизни и атмосферу соучастия, тогда как простой замкнутый прямоугольный план зала капитула отражает саму сущность собрания монахов вместе. Спальные корпуса — это большие пространства, разделенные стенами на ячейки. Ячейки задают масштаб частного пространства, но в то же время легкие материалы перегородок, которые можно убрать в любой момент, напоминают, что индивидуальное пространство — всегда лишь часть коллективного.
Архитектура монастыря — это скорее не упрощенный архитектурный контейнер и не символический монумент, а прибор для дотошного структурирования и идентификации различных видов жизнедеятельности. Неслучайно первый известный архитектурный чертеж — это план,
изображающий «идеальный» бенедиктинский монастырь и сохранившийся в библиотеке монастыря Сан-Галлен. План изображает ряды четко ограниченных пространств, отведенных для различных видов деятельности. План монастыря предлагает абсолютно автономную архитектуру: самодостаточность также становится центральной темой коммунальной жизни. Монастырь ясно демонстрирует, что истинно коммунальная жизнь может быть достигнута только посредством последовательной организации времени и пространства. Это самый противоречивый аспект монастыря, ибо он показывает, что монастырь является предтечей таких институтов, как тюрьма, военный гарнизон, госпиталь и фабрика. Более того, становится очевидным, что планирование и управление временем в монастыре закладывают основы для форм организации промышленного производства Нового и Новейшего времени. При этом различие между аскетическими практиками, установленными в монастыре, и дисциплинарным управлением в упомянутых институциях столь же неуловимо, сколь и существенно. Строгая организация монастыря не заменяла жизнь уставом, но делала устав настолько согласованным с образом жизни, избранным монахами, что сам устав как таковой практически исчезал. [...] В отличие от логики дисциплинарных институтов, цели здесь не оправдывают средства; скорее средства и цели идеально совпадают.

Далее автор сравнивает бенедиктинцев и францисканцев - девизом первых было "работай и молись" и их монастыри были центрами производства, а францисканцы (по крайней мере первые) отрицали идею частной собственности и давали обет добровольной бедности.

При наступлении Нового времени идея частной собственности стала краеугольной для европейской цивилизации:

Эволюция города Нового времени немыслима без идеи частной собственности.

Дом был теперь одновременно и местом жизни, и экономически-правовым инструментом, при помощи которого формирующееся новое государство управляло гражданами, глубоко вторгаясь в их
личное пространство — привычки, уклад и социально-экономические отношения. С точки зрения институтов власти собственность в виде жилья имела двойное назначение. С одной стороны, жилье привязывало индивида к одному месту, снижая риски социальных девиаций. С другой стороны, оно позволяло субъектам использовать даже минимальную собственность как экономический актив и как возможность для инвестиций. Вот почему именно жилищное строительство стало основным проектом архитектуры модернизма, направленным не только на обеспечение кровом, но и на извлечение выгоды из домовладения.

Возможно, лучшим воплощением этой модели жилища стал проект Dom-Ino Ле Корбюзье (1914): простая бетонная конструкция, которую сами жильцы могут возвести минимальными средствами и обставить в соответствии со своими возможностями. При этом сама цель этого проекта состояла в предоставлении низшим классам минимальной собственности с тем, чтобы позволить им стать предпринимателями, обладающими собственной недвижимостью.

Соответственно изменился и аскетизм, теперь он уже не монашеский, религиозный, а светский:

[Шарль Бодлер] превратил нестабильность современного города из объекта репрезентации в условие для жизни, объектнепосредственного восприятия и осознанного воссоздания с помощью искусства жизни. Презирая всякий методичный труд, Бодлер сделал своей главной работой праздное шатание по столице. Как отмечал Мишель Фуко, любимые городские типы Бодлера, фланер и денди, — по сути своей аскеты, чья жизнь становится предметом искусства. При этом искусство жизни всегда заключает в себе элемент саморазрушения, которое Бодлер не только воспевал в своих стихотворениях, но и примерял на себя, намеренно ведя сомнительный образ жизни. Бодлер ненавидел традиционные квартиры и ютился в микроскопических комнатах, часто переезжая, преследуемый кредиторами и не желающий идти на уступки. Подобно монаху, Бодлер сократил свое имущество до минимума, так как сам город стал его гигантским жилищем, достаточно большим, чтобы чувствовать себя там свободным.

Однако есть куда более интересный пример этого сорта аскетизма, в котором тонко отражены все недостатки минималистского дизайна. Это фотография Стива Джобса, основателя Apple, в гостиной его дома в городе Лос-Гатос, Калифорния. Снятая Дианой Уокер в 1983 году, когда Джобс уже был преуспевающим мультимиллионером, фотография показывает его с кружкой чая в руке, сидящим на полу в центре подчеркнуто пустой комнаты, где вся обстановка сводится к напольной лампе и проигрывателю. Особая прелесть этой фотографии заключается в том, что она не выглядит постановочной, но, напротив, передает настроение повседневной жизни.



Фотография подтверждает, что Джобс был по-своему аскетом и понимал, что его «воля к власти» может быть укреплена только путем внимательного самоконтроля. Но аскетизм Джобса вышел за границы его комнаты в Лос-Гатосе, чтобы превратиться в один из самых успешных брендинговых механизмов в истории корпоративного капитализма.

Подобно аббату монашеского ордена, Джобс предписывал своим сотрудникам строгую дисциплину, подразумевавшую не только целеустремленность, но и умеренность. Это проявилось в его желании одеть всех сотрудников компании в одинаковую униформу. Сам Джобс, как монах, был воздержан в еде и носил всегда одну и ту же одежду — джинсы и черную водолазку — свою собственную версию монашеского хабита.

Так что же не так в аскетизме Джобса? Кажется, что все правильно. Аскетизм, в конце концов, — это не бедность и простота как таковые, но бедность и простота как лишь два из возможных аспектов аскетической практики. И все же в основе идеального аскетизма Джобса действительно есть некий существенный изъян, который затрагивает сам смысл аскетизма. Как мы видели, аскетические практики делают основной акцент на том, как мы живем. Быть аскетом — значит постоянно контролировать себя, свое тело и свой разум и тренировать их постоянно с тем, чтобы привести жизнь в соответствие со своими принципами. Аскетизм Джобса в этом смысле — ложный аскетизм. И не потому, что он заработал много денег, но потому, что образ жизни, благодаря которому он изобретал и создавал, не имеет ничего общего с его собственной жизнью. Оставив в стороне деловой аспект работы Джобса, который было бы слишком легко критиковать, можно сказать, что именно технологии, созданию которых он посвятил свою аскетическую жизнь, существенно разрушили всякую возможность самоконтроля. Я не хочу обсуждать несчастья нашей цифровой эпохи и закончить луддистской тирадой против смартфонов, и все же есть существенная проблема цифровой эпохи, спровоцированная такими людьми, как Стив Джобс, — чудовищный дефицит внимания. [...]
И если Джобс довел свой аскетизм до совершенства, с тем чтобы управлять собой (перед тем как начать жестко управлять другими), пользователи девайсов, которые он продавал, больше не в состоянии контролировать себя.

Дальше автор критикует современный мир и это уже не интересно - как-то слишком далеко он ушел и от архитектуры, и от аскетизма. Четкости мысли не хватает в это статье, хотя интересные мысли (или хотя бы сведения) присутствуют.
Tags: Книги 7
Subscribe

  • Борис Поплавский, коллега Пьера Менара

    Дмитрий Токарев в своей книге " «Между Индией и Гегелем»: Творчество Бориса Поплавского в компаративной перспективе" в главе о дневниках пишет так:…

  • Еще об "Бурю" и образ Калибана в ней

    Когда писал прошлую запись еще в голове не сложилось, почему именно Калибан воспринимается как трагический персонаж? (или драматический - вроде все…

  • Луи Арагон "Гибель всерьез"

    Книга пятьсот пятьдесят третья Луи Арагон "Гибель всерьез" (Louis Aragon "La mise a mort", 1965) М: Вагриус, 1998 г., 400 стр.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment