Тимур Василенко (timur0) wrote,
Тимур Василенко
timur0

Categories:

Ю.М. Лотман "Не-мемуары"

Книга шестьсот двадцать девятая

Ю.М. Лотман "Не-мемуары"
~ 100 стр.
https://www.ruthenia.ru/lotman/mem1/Lotmanne-memuary.html

Свои воспоминания Юрий Михайлович Лотман не случайно назвал "Не-мемуары" - его жизнь в них предстает весьма фрагментарно: подробно о юности и довоенной бытности студентом, много о войне, дальше о послевоенных годах и переезде в Тарту, с этого момента очень и очень пунктирно. Это не жизнеописание, которое было бы более равномерно; это и не отчет о достижениях - собственно о достижениях, о написанных книгах нет практически ничего. Это рассказ о становлении и только о нем.

Был арестован и вскоре расстрелян отец моего лучшего друга Борьки Лахмана. [...] Расстрел отца и ссылка матери и сестры (Борька остался в квартире один, его не тронули) не по­влияли на нашу дружбу. Мы продолжали встре­чаться по вечерам на его теперь уже пустой квар­тире или дома у нас и оба с радостью говорили, что скоро будет война. Сейчас это звучит дико. Начиная с Испании мы чувствовали всю неизбеж­ность войны. Вообще, нет для меня ничего более смешного, чем рассуждения о том, что Гитлер внезапно и «вероломно» напал. Может быть. толь­ко лично Сталин был опьянен тем, что он считал очень хитрым, и заставил себя верить в то, что союз с Гитлером устранил опасность войны, но никто из нас в это не верил.

Как сейчас помню — не помню только, кто их сказал, я или Борька Лахман, — слова: «Тогда никому не придет в голову считать, кто троцкист, а кто бухаринец, а все будут солдаты на фронте».

Некоторые воспоминания - чистый анекдот:

Провожали нас торжественно. Перед погруз­кой нас выстроили около вагонов и командир эше­лона объявил, что с прощальным словом к нам обратится старый питерский пролетарий. Слово это я запомнил на всю жизнь как «Отче наш»: «Ребята! Гляжу я на вас, и жалко мне вас. А по­раздумаю я о вас, так и… с вами!» «По вагонам!» — взревел командир, и мы отправились в путеше­ствие, которое оказалось долгим.

Весьма неожиданные рассуждения о предвоенном государственном терроре:

Большинство офицеров из среднего и высшего ко­мандного составов к этому времени были арестова­ны, и армия практически была передана молодым командирам, занимавшим должности выше своих чинов. Как ни странно, это оказалось в военном смысле очень выгодно — старое начальство воро­шиловских и буденновских времен или аракчеев­цев типа маршала Тимошенко показало себя во время войны абсолютно не пригодными ни к чему.

Осмелюсь сказать, что жестокий сталинский террор, прокатившийся по армии, пусть это пока­жется диким, имел, вопреки ожиданиям и самого Сталина, положительную сторону — он очистил армию от бездарных и некультурных командиров, доставшихся от первых послереволюционных лет. Конечно, среди репрессированных были и муже­ственные, и талантливые люди — они погибли в первую очередь, но террор был столь широким, что под него попадали и дураки. По крайней мере (уклонюсь от общих рассуждений и буду говорить только о личном опыте) полк, в который я попал, был укомплектован командирами (слово «офицер» тогда не было принято), занимавшими должности выше звания, молодыми и хорошо подготовленны­ми.

Филолог, он и на войне филолог:

Маленькое отступление о военном языке. Воен­ный язык отличается прежде всего тем, что он сдвигает семантику слов. Употреблять слова в их обычном значении противоречит фронтовому язы­ковому щегольству. Но это не индивидуальный акт, а каким-то образом возникающие стихийно диалекты, которые зависят от появления некото­рых доминирующих слов, как правило связанных с доминирующими элементами быта (а быт скла­дывается очень быстро, даже если он подвижный, как, например, в отступлении). Он предметно очень ограничен и общий для всего пространства фронта, так что слова этого быта становятся как бы субъязыком. Определяющее слово сорок перво­го — лета сорок второго года было «пикировать». Этим словом можно было обозначать почти все: «спикировать» могло означать «украсть», могло означать «удрать на какое-то мероприятие», например «спикировать к бабам» или же «зава­литься спать» («пока вы чапали, я тут спикиро­вал»), «уклониться от распоряжений начальства» и т. д. Обычно оно означало некое лихое действие, которым можно похвастаться. Помню, как разъ­яренный офицер из какой-то другой части, у кото­рого из легковушки что-то украли, кричал на свое­го шофера: «Пока ты дрых, у меня тут писто­лет и все барахло спикировали!» Были потом и другие такие слова, по которым мы сразу узнава­ли, с нашего ли фронта человек или нет, — своего рода жаргон.
Прямые же значения слов табуировались. Так, например, существовало устойчивое табу на слово «украсть». Оно казалось отнесенным к другой — гражданской и мирной — и оскорбительной се­мантике. Мы знали, что немцы употребляли вме­сто него слово «организовать», но словом «украсть» не пользовались, тоже находя в нем не­приятный привкус.

Замысловатый, отборный мат — одно из важнейших средств, по­могающих адаптироваться в сверхсложных усло­виях. Он имеет бесспорные признаки художе­ственного творчества и вносит в быт игровой эле­мент, который психологически чрезвычайно об­легчает переживание сверхтяжелых обстоя­тельств.

Наблюдения касаются не только филологии, но и культурологии:

На противоположном берегу, прямо против нас, был расположен немецкий наблюдательный пункт и штаб. [...] Однажды (жара стояла уже настоящая) мы увидели, что часовой, охранявший вход в штаб, стоит на посту совершенно голый, в чем мать ро­дила, только в сапогах и с автоматом на шее. Он не только защищался этим от жары, но и явно на­ходил удовольствие в том, какое впечатление дол­жен был производить его вид на нас. Стоя анфас к нашему пункту, он хохотал и хлопал себя по жи­воту. [...] Наше ору­дие, выпустив три снаряда, конечно, не принесло заречному соседу никакого вреда, но намек он все-таки понял и штаны надел.

Вообще, отношение к обнаженному телу у нас и в немецкой армии было совершенно различным. Причем здесь явно сказывалась разница между европейским и восточным взглядом на этот во­прос. Немцы не только не стыдились (все наши наблюдения шли через линию фронта, потому мое мнение нуждается в корректировке) расстегнуто­сти, обнаженного тела, но даже, видимо, находи­ли в этом особый стиль. Они охотно разъезжали по фронту голые на мотоциклах, на немецких воинственных плакатах фронтовой немецкий офи­цер всегда изображался в расстегнутой на груди форме и с закатанными рукавами (вероятно, в не­мецкой армии все это воспринималось как «мар­циальный шик»). У нас было принято стыдиться своего тела (я не помню, чтоб кто-нибудь из нас, особенно из крестьянских ребят, раздевался для того, чтобы загорать). Если в жару на работе мы позволяли себе вольность, это могло быть до пояса голое тело, но при обязательных штанах и сапо­гах.

После войны автор окончил университет и, помаявшись в Ленинграде в поисках работы (евреев брали крайне неохотно), уехал работать в Эстонию, в Тарту. В 1958 году был издан первый выпуск «Трудов по рус­ской и славянской филологии» - легендарного журнала, в котором публиковались статьи тартуской семиотической школы:

Слово «семиотика» почему-то дразнило наших московских оппонентов — нападки на это направ­ление велись с двух сторон: с одной — нас обвиня­ли в деполитизации науки, а с другой — в ее де­гуманизации, причем оппоненты часто соединяли свои фронты и в статьях одних и тех же авторов можно было прочитать, что «тартуская школа де­гуманизирует литературоведение и обрекает его на безыдейность».

[Мы] договорились о таком принципе: на каждый выпуск смотреть как на последний. Дей­ствительно, мы всегда исходили из возможности полного разгрома и ликвидации издания. От это­го, с одной стороны, напряженная интенсивность работы, с другой — иногда нарушение стройности композиции; в статью приходилось вставлять то, что в более спокойных условиях можно было бы превратить в отдельную публикацию.

Как я уже писал в начале поста, эти "не-мемуары" не полны, причем неполнота их, к сожалению, охватывает и идейную часть - автор ничего не пишет о своих собственно филологических и семиотических идеях и методах. Собственно, на это есть сами написанные Лотманом книги и совершенно излишне писать об этом в весьма коротких "не-мемуарах". Однако совершенно обойти этот вопрос в этой заметке было бы неправильно, и потому я рекомендую замечательную статью М.Л. Гаспарова "Ю.М. Лотман: наука и идеология". Вот некоторые цитаты оттуда:

Советское литературоведение строилось на марксизме. В марксизме сосуществовали метод и идеология. Методом марксизма был диалектический и исторический материализм. Материализм - это была аксиома: "бытие определяет сознание", в том числе и носителя культуры - поэта и читателя. Историзм - это значило, что культура есть следствие социально-экономических явлений своего времени. Диалектика - это значило, что развитие культуры, как и всего на свете, совершается в результате борьбы ее внутренних противоречий.
А идеология учила иному. [...] Идеология победившего марксизма решительно не совпадала с методом борющегося марксизма, но это тщательно скрывалось. Лотман относился к марксистскому методу серьезно, а к идеологии - так, как она того заслуживала. А известно, для догмы опаснее всего тот, кто относится к ней всерьез. Официозы это и чувствовали.

Когда Лотман начинал анализ стихотворения с росписи его лексики, ритмики и фоники, он строго держался правила материализма: бытие определяет сознание - в начале существуют слова писателя, написанные на бумаге, из восприятия их (сознательного, когда речь идет об их словарном смысле, подсознательного, когда о стилистических оттенках или звуковых ассоциациях) складывается наше понимание стихотворения. Никакое самое высокое содержание вольнолюбивого или любовного стихотворения Пушкина не может быть постигнуто в обход его словесного выражения. (Поэтому методологически неверно начинать анализ с идейного содержания, а потом спускаться к "мастерству".) Мысль поэта подлежит реконструкции, а путь от мысли к тексту - формализации. Дело было даже не в том, что это расхолаживало "живое непосредственное восприятие" стихов. Дело было в том, что это требовало доказывать то, что казалось очевидным. Метод марксизма и вправду требовал от исследователя доказательств (альбомный девиз Маркса был: "во всем сомневаться"). Но идеология предпочитала работать с очевидностями: иначе она встала бы перед необходимостью доказывать свое право на существование.
Формализацией пути поэта от мысли к тексту Лотман занимался в статье "Стихотворения раннего Пастернака и некоторые вопросы структурного изучения текста" ("Труды по знаковым системам", IV, 1969). Из анализа следовало: принципы отбора пригодного и непригодного для стихов (на всех уровнях, от идей до языка и метрики) могут быть различны, причем никогда не совпадают полностью с критериями обыденного сознания и естественного языка.
Это значило, что поэтические системы Пушкина и Пастернака одинаково основаны на противопоставлении логики "поэта" и логики "толпы" и имеют равное право на существование, завися лишь от исторически изменчивого вкуса. Для идеологии, считавшей свой вкус абсолютным, такое уравнивание было неприятно.

Между тем Лотман и здесь строго держался установок марксизма - установок на диалектику. Диалектическое положение о всеобщей взаимосвязи явлений означало, что в стихе и аллитерации, и ритмы, и метафорика, и образы, и идеи сосуществуют, тесно переплетаясь друг с другом, ощутимы только контрастами на фоне друг друга, фонические и стилистические контрасты сцепляются со смысловыми, и в результате оппозиция (например) взрывных и не взрывных согласных оказывается переплетена с оппозицией "я" и "ты" или "свобода" и "рабство". Притом, что важно, эта взаимосвязь никогда не бывает полной и однозначной: вывести ямбический размер или метафорический стиль стихотворения прямо из его идейного содержания невозможно, он сохраняет семантические ассоциации всех своих прежних употреблений, и одни из них совпадают с семантикой нового контекста, а другие ей противоречат. Это и есть структура текста, причем структура диалектическая - такая, в которой всё складывается в напряженные противоположности.
Главная же диалектическая противоположность, делающая текст стихотворения живым, - в том, что этот текст представляет собой поле напряжения между нормой и ее нарушениями. При чтении стихотворения (а тем более - многих стихотворений одной поэтической культуры) у читателя складывается система ожиданий: если стихотворение начато пушкинским ямбом, то ударения в нем будут ожидаться на каждом втором слоге, а лексика будет возвышенная и (для нас) слегка архаическая, а образы в основном из романтического набора и т. д.
Эти ожидания на каждом шагу то подтверждаются, то не подтверждаются: в ямбе ударения то и дело пропускаются.

Но что такое та норма, на которую ориентируется это читательское ожидание? На уровне ритма она задана правилами стихосложения, обычно довольно четкими и осознанными. На уровне стиля и образного строя таких правил нет, здесь действует не закон, а обычай. Если читатель привык встречать розу в стихах только как символ, то появление в них розы только как ботанического объекта (например, "парниковая роза") он воспримет как эстетический факт. При этом, разумеется, нормы разных эпох не одинаковы: роза у Батюшкова и роза у Маяковского по-разному часты и очень по-разному воспринимаются. Если мы не будем держать в сознании этот нормативный фон, то выразительный эффект этого образа ускользнет от нас.
Казалось бы, здесь противоречие. С одной стороны, структурный анализ - это анализ не изолированных элементов художественной системы, а отношений между ними. С другой стороны, оказывается, что для правильного понимания отношений необходим предварительный учет именно изолированных элементов - например, слова "роза" в допушкинской поэзии. С одной стороны, заявляется, что анализ поэтического текста замкнут рамками одного стихотворения и не отвлекается ни на биографический, ни на историко-литературный материал. С другой стороны, язык стихотворения оказывается понятен только на фоне языка эпохи: лотмановский анализ пушкинского стихотворения к Ф. Глинке весь держится на разных оттенках "античного стиля", бытовавших в 1820-х годах. Но это противоречие - объяснимое. Эстетическое ощущение художественного текста зависит от того, находится ли читатель внутри или вне данной поэтической культуры. Если внутри, то читатель раньше улавливает поэтическую систему в целом, а уже потом - в частностях: читателю пушкинской эпохи не нужно было подсчитывать розы в стихах, он мог положиться на опыт и интуицию. Если извне, то, наоборот, читатель вынужден сперва улавливать частности, а потом конструировать из них свое представление о целом.

На языке структуральной поэтики сказанное формулируется так: "прием в искусстве проецируется, как правило, не на один, а на несколько фонов" читательского опыта. Можно ли говорить, что какая-то из этих проекций - более истинная, чем другая? Научная точка зрения на это может быть только одна - историческая. Филолог старается встать на точку зрения читателей пушкинского времени только потому, что именно для этих читателей писал Пушкин. Нас он не предугадывал и предугадывать не мог. Но психологически естественный читательский эгоцентризм побуждает нас считать, что Пушкин писал именно для нас, и рассматривать пушкинские стихи через призму идейного и художественного опыта, немыслимого для Пушкина. Это тоже законный подход, но не исследовательский, а творческий: каждый читатель создает себе "моего Пушкина", это его индивидуальное творчество на фоне общего творчества человечества - писательского и читательского.

Как материализм и как диалектику, точно так же унаследовал Лотман от марксизма и его историзм, - и точно так же этот историзм метода сталкивался с антиисторизмом идеологии.
Идеологическая схема навязывает всем эпохам одну и ту же систему ценностей - нашу. Что не укладывается в систему, объявляется досадными противоречиями, следствием исторической незрелости. Для марксистского метода противоречия были двигателем истории, для марксистской идеологии они, наоборот, препятствия истории. Именно от этого статического эгоцентризма отказывается Лотман во имя историзма.
Для каждой культуры он реконструирует ее собственную систему ценностей, и то, что со стороны казалось мозаической эклектикой, изнутри оказывается стройно и непротиворечиво, - даже такие вопиющие случаи, как когда Радищев в начале сочинения отрицает бессмертие души, а в конце утверждает.
Конечно, непротиворечивость эта - временная: с течением времени незамечаемые противоречия начинают ощущаться, а ощущаемые - терять значимость, происходит слом системы и, например, на смену дворянской культуре приходит разночинская. Наличие потенциальных противоречий внутри культурной системы оказывается двигателем ее развития - совершенно так, как этого требовала марксистская диалектика. А демонстративно непротиворечивая идеология, которую всегда старалась сочинять себе и другим каждая культура, оказывается фикцией, мистификацией реального жизненного поведения. Для насквозь идеологизированной советской официальной культуры этот взгляд на идеологии прошлых культур был очень неприятен.
Движимая то смягчениями, то обострениями внутренних противоречий, история движется толчками: то плавное развитие, то взрыв, то эволюция, то революция. Это тоже общее место марксизма, и оно тоже воспринято Лотманом. Но он помнит и еще одно положение из азбуки марксизма - такое элементарное, что над ним редко задумывались: "истина всегда конкретна". Это значит: будучи историком, он думает не столько о том, какими эти эпохи кажутся нам, сколько о том, как они видят сами себя. Или, говоря его выражениями, он представляет их не в нарицательных, а в собственных именах.

Пожалуй, хватит - очень уж велико вставить сюда всю статью целиком. Хорошая статья, удачно дополняет "не-мемуары" Лотмана.
Tags: История, Книги 7
Subscribe

  • "Насмотревшись детективов"

    На ютубе обнаружилась моя любимая киноманская комедия " Насмотревшись детективов / Watching the Detectives" (2007, Пол Сотер). Фильм, в котором я…

  • Два позднесоветских артхаусных фильма

    Эти два фильма многое соединяет: - оба вышли в 1988 году - они очень странные, по-хорошему странные, истинный артхаус - "ушиблены Тарковским", сняты…

  • "Карнавал душ" (1962)

    Попался старый привиденческий фильм " Карнавал душ / Carnival of Souls" (Херк Харви, 1962), шедевр категории Б, снят за копейки с актерами нонейм.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 7 comments